— Как красиво-то, княгинюшка! — рядом от восторга охала Груня. — Какое оно огромное, это море! А смотрите-ка, смотрите, прямо с небом сливается!

Но я, погруженная в мысли, почти не замечала этой красоты. И даже не уловила, в какой момент на меня упала чужая тень и рядом молча встал Станислав.

Я искоса глянула на него.

— Курс на Валлетту, — сказал он без предисловий, глядя на расстилающееся перед нами море. — На Мальте сделаем короткую остановку. Проверим почту и, если будет возможность, возьмем свежих продуктов. Это наш последний шанс перед долгим переходом через Ионическое море.

Я кивнула, понимая, что это значит. Новый порт — новые глаза, новые опасности. Но здесь, на палубе, я и сейчас чувствовала себя лишней. Моё место — не среди канатов и парусов, где каждый мужчина знает своё дело. Я лишь декорация, которую нужно беречь от солнца и ветра.

— Пойдём, Груня, — тихо сказала я. — Нечего тут путаться под ногами.

Каютa после утренней суеты на палубе показалась ещё более тесной и душ ной, но зато своей. Здесь никто не смотрел на меня как на обузу.

Пока Груня возилась с утренним чаем и убирала разложенные вчера покупки, я чувствовала пустоту. Мысли о Станиславе, о прошлом, о неясном будущем вихрились в голове, не находя выхода. Нужно было занять руки, чтобы усмирить эмоции.

Я открыла свой дорожный сундук.

Среди белья и необходимых мелочей, уложенных по приказу Анны Гавриловны, лежало несколько книг. Но я, не отдавая себе отчета, достала ту самую — тонкий томик «Евгения Онегина». Первое издание, картонный переплет, оклеенный бумагой с тиснением.

Даже не знаю, что заставило меня это сделать, тем более что наметанный глаз отметил в стопке книг еще пару реликвий.

Сев к столу, я начала перелистывать страницы, почти не вникая в строки. Знакомый текст тек сам собой, успокаивая. И вот, когда я дошла до конца, мои пальцы ощутили разницу. Задняя крышка переплета была странно утолщенной, не такой гибкой, как передняя.

Любопытство тут же прогнало сонливость.

Я внимательно ощупала край. Переплет был старым, потертым, но здесь, у корешка, ощущался едва заметный, аккуратно подклеенный шов.

Сердце забилось чуть быстрее. Я подцепила край ногтем — он поддался.

Внутри, в специально вырезанной в толще картона ложбинке, лежал цветок. Засушенный, сплющенный временем, хрупкий, как папирус. Лепестки когда-то были нежно-лиловыми, но теперь выцвели до бледного сиреневого оттенка.

Я бережно извлекла его и положила на стол. Осторожно погладила пальцем, понимая, что наверняка этот цветок подарил Станислав своей Мари. Причем при особых обстоятельствах, иначе бы она не стала его хранить...

Сама не заметив как, я тихо, почти беззвучно начала напевать. Мелодия пришла из глубины памяти, но не моей, а той, общей, что связывала меня и Мари:

Цветок засохший, безуханный,

Забытый в книге вижу я...

Голос окреп, наполняясь странной, щемящей нежностью к этому крошечному кусочку прошлого.

И вот уже мечтою странной

Душа наполнилась моя...

За моей спиной послышался шорох, а затем тихий, фальцетный подголосок. Груня, отложив свою работу, присоединилась, подпевая слова, которые, должно быть, она не раз слышала от прежней хозяйки.

Дальше мы пели уже в два голоса, помогая себе руками. И хотя романс был печальным, но печали я вовсе не чувствовала. Наоборот, на душе стало легче.

Где цвёл? когда? какой весною?

И долго ль цвёл? И сорван кем...

Мы так увлеклись, что не услышали скрипа двери. Не заметили, как она приоткрылась, впуская узкую полосу света из коридора. И только на последней строчке, на выдохе — «Как сей неведомый цветок...» — я почувствовала на себе взгляд.

На пороге, заслоняя свет, стоял бледный как смерть Станислав.

Он не двигался, казалось, даже не дышал. А его глаза, широко раскрытые, были прикованы не ко мне, а к хрупкому сиреневому пятнышку на столе. В них читалось такое потрясение, такая смесь недоверия и надежды, что у меня перехватило дыхание.

Я оборвала песню на полуслове. Груня испуганно ахнула и застыла.

Тишина в каюте стала густой, звенящей.

Несколько мгновений никто не шевелился. Станислав первым нарушил молчание. Он сделал шаг вперёд, медленно поднимая взгляд от цветка к моему лицу.

— Вы... — его голос сорвался, став хриплым шёпотом. Он кашлянул, сглотнул. — Вы его сохранили.

Это было не вопрос. Это была констатация факта, полная такого бездонного изумления, будто он увидел настоящее чудо.

А я смотрела на него и чувствовала, что надо ответить. Он ждёт! Только не знала, что говорить.

Пришлось глубоко вздохнуть и потупиться.

Дурацкие мемы из моего времени оказались правы — Станиславу этого оказалось достаточно. Он шагнул вперёд, взял мою руку, прижал к губам, и тут же меня поглотило чужое воспоминание: весна, первые подснежники куртинами пробиваются на клумбах, яркое солнце играет в лужах, добивая остатки снега. На меня смотрит сияющий от радости Станислав, ещё без этих глубоких морщинок на лбу, ещё не утративший детской округлости щёк. Он прижимает мою ладонь к своей щеке — удивительно гладкой — и говорит, захлёбываясь от эмоций:

— Мари, я безумно благодарен! Это больше, чем я мог мечтать. Но бедному офицеру не пристало принимать такие подарки, мне нечем ответить…

— Как это нечем? — слышу собственный мелодичный голос, который журит собеседника. — Взгляните, вокруг нас столько цветов! А вы до сих пор не подарили мне ни единого!

Смотрю, как Мещерский бредёт по жидкой грязи, в которую превратилась земля. Тянется за самым крупным, самым красивым цветком. И вот уже этот цветок у меня в руках, я подношу его к носу… вдыхаю…

Конечно же, это была не я, а княжна Мари, да, тогда ещё княжна. Это воспоминание заставило меня пережить всё, что испытывала она, однако не дало ответов, лишь больше запутало.

Что же она ему тогда сказала? Может, пообещала выйти за него замуж или призналась в любви? Нет… не похоже…

Обдумывая всё это на невероятной скорости, я безотчётно погладила Мещерского по голове и с наслаждением ощутила, как его упругие, непокорные кудри пружинят под моими пальцами.

— Да, Станислав, я не могла не сохранить память о самом счастливом моменте моей жизни, — сказала наугад.

Мещерский выпрямился, прижимая мою руку к своей щеке так же, как и тогда, заглянул в глаза и прошептал:

— Мари, вы самая удивительная в мире, Мари!

Я ещё помнила ощущение прикосновения ладони к щеке того Станислава из прошлого. Она была гладко выбритой и горячей от румянца. А щека этого Станислава была шершавой и холодной от зимнего ветра. Но так же, как и в воспоминаниях, я заглянула в его глаза и… утонула.

Он подался ко мне, кажется, потянулся губами…

Резкий грохот заставил нас отшатнуться в разные стороны. Это забытая нами обоими Груня с грохотом опрокинула медную кружку для воды и тут же громко запричитала.

Станислав дёрнулся, как любовник, застигнутый мужем, толкнул локтем открытую шкатулку на столе, та опасно поехала к краю. Я попыталась её схватить, Станислав, по всей видимости, хотел сделать то же самое. И в результате мы едва не столкнулись лбами.

Замерли, схватившись за шкатулку с двух сторон. Очень близко, нос к носу. Я ещё никогда не видела глаза Станислава так близко...

Серые, всегда такие бесстрастные, как замёрзшее небо, сейчас они словно оттаяли. Вокруг расширившихся зрачков виднелась яркая голубая каёмка.

— Кажется, это моё, — сказала я почему-то шёпотом.

И увидела, как пан Крушинский смутился. Причём самым натуральным образом. Покраснел, словно мальчишка, и поспешно отпустил шкатулку.

— Простите, — пробормотал, отступая.

Его лицо было таким обескураженным, что я невольно рассмеялась.

Мой смех оборвала дверь. Она распахнулась, и в каюту без стука ворвался молоденький офицер. То ли мичман, то ли вообще гардемарин, он срывающимся от волнения голосом гаркнул: