Бим-баши заглянул в ящик, затем в мешок и заметно расслабился. Но тут же опомнился и сурово сдвинул брови.

— Документы в порядке! — рявкнул он, явно пытаясь сохранить остатки гордыни. — Но впредь не затягивайте с предъявлением! Не все такие понимающие, как я!

Он кивнул своим солдатам, и те, уже без всякой агрессии, почти деловито подхватили ящик и мешок. Лица у них просветлели. Писарь с дощечкой почтительно кланялся.

— Благополучного плавания, — последнее, что я услышала от бим-баши перед тем, как он спустился в свою фелуку.

Я выждала ещё какое-то время, надеясь, что Станислав меня позовёт. Но он по-прежнему стоял на палубе, неподвижный и прямой, словно статуя. Так что я вышла сама.

Трап к этому времени уже убрали, а фелука превратилась в силуэт на горизонте. Команда брига тоже вернулась к работе, будто ничего не случилось.

Я тихо приблизилась и встала рядом с Мещерским.

К моему удивлению, он смотрел не на фелуку, а куда-то за горизонт, в точку, известную только ему. Солнце высветлило его профиль, подчёркивая усталость в уголках плотно сжатых губ и сгустившиеся тени под глазами.

Это было лицо жёсткого, холодного, расчётливого человека, который всё, что имел, поставил на кон и… победил. Но при этом не спешил расслабляться. Понимал — это ещё не конец.

Будто подтверждая мою догадку, он резко, беззвучно развернулся и подошёл к капитану.

— Они сообщат всем, кто спросит, что мы идём в Константинополь, — ветер донёс его голос, хриплый от напряжения, которое он до этого прятал. — Афины остаются нашей точкой. Но отойдём от намеченного фарватера. Пройдём южнее, мимо Пароса, сделаем вид, что ловим ветер для лучшего угла к материку.

— Лишние мили, — нахмурился капитан. — И время.

— Это единственный выход, — отрезал Мещерский. — Мы купили время, а не безопасность. Наверняка на старом маршруте нас ждёт засада.

Капитан на секунду задумался, кивнул и направился к мостику. Вскоре я услышала, как он отдаёт приказы штурману.

А Станислав провёл рукой по лицу, будто стирая усталость, скользнул взглядом по палубе и наконец-то заметил меня.

А может, и не заметил...

В его глазах была пустая отстранённость. Пару секунд он просто смотрел, будто силясь вспомнить, кто перед ним. Затем кивнул коротко, деловито — и, ни слова не говоря, скрылся в каюте.

Я осталась на палубе под набирающим силу ветром, с холодной тревогой, растущей где-то под рёбрами.

К Афинам мы подошли на рассвете, спустя пару дней. Слишком медленно для военного брига, но достаточно быстро для тех, кто вынужден остерегаться каждой тени.

Когда я проснулась, на палубе уже было шумно. Раздавались свистки боцманской дудки и короткие приказы офицеров. Именно они и разбудили меня.

Зевнув, я выбралась из надоёвшей узкой койки. Убедилась, что Мещерского уже нет, и сама занялась утренним туалетом.

Признаться, все эти переодевания по триста раз на день порядком утомляли. Тем более в таких стеснённых условиях. А то, что многое из одежды невозможно было надеть без помощи служанки — и вовсе раздражало.

Да, я всё ещё не привыкла. Всё ещё тосковала по простоте и комфорту своей прошлой жизни. И чем дольше длилось наше путешествие, тем чаще мне хотелось всё бросить, сойти в ближайшем порту и забыть этот деревянный гроб как ночной кошмар.

В такие моменты я пряталась тут, в каюте, от внимательного взгляда Станислава и ненужной суеты Груни. Вот и сегодня решила всё сделать сама, не тревожа служанку. Тем более звуки за стенкой подсказывали, что она всё ещё спит.

Умывание, облачение в один из купеческих нарядов — самое простое платье из синего жаккарда с белоснежной шелковой сорочкой в греческом стиле — меня даже повеселило. Чтобы поддержать образ, я собрала волосы в «греческий узел» на затылке, старательно утыкала его шпильками и для надёжности подвязала шарфиком.

Груня продолжала безмятежно посапывать в своей каморке, когда я осторожно выбралась на палубу.

Воздух был прозрачным и прохладным, а небо — ясное, без единого облачка. Лёгкий зефир гнал нас на северо-запад, в сторону сизой дымки, растянувшейся вдоль горизонта. На палубе царила деловитая суета: матросы на марсах вглядывались в воду, выискивая рифы, а на баке готовили лот, чтобы вовремя ощутить под килем опасное мелководье.

Прижавшись к стенке каюты, я засмотрелась на восходящий солнечный шар и вдруг осознала — а зима-то прошла! Когда мы бежали из Неаполя, была середина февраля, а сейчас… сейчас уже март!

Потрясённая этим открытием, я заметила ещё одну вещь, прежде ускользавшую от моего внимания. Сквозь утреннюю дымку по правому борту начал проступать величественный силуэт. Не зубчатые контуры одинокого Пароса, а низкая, мощная каменная громада.

Поначалу это была просто тёмная полоса. А потом я увидела, как слева, у самого края земли, засверкала на солнце крошечная точка.

— Мыс Сунион.

Голос прозвучал так внезапно, что я даже вздрогнула. Глянула раздражённо на возникшего рядом Мещерского и получила в ответ виноватую улыбку:

— Простите, пани, не думал вас напугать.

После встречи с турецким патрулём между нами повисла некая недосказанность, нарушить которую я не осмеливалась, а он — не спешил. Может быть, потому что в тот день я увидела ещё одну его сторону. Ту, которую он не хотел мне показывать: не просто облечённого властью чиновника, но и человека, способного идти к своей цели по головам.

Я не знала, какого Мещерского стоит больше бояться. Поэтому буркнула с явным намёком:

— Но напугали! Это вас в Третьем отделении научили подкрадываться к дамам? Кстати, что это так сияет?

— Храм Посейдона.

Разумеется, на первый вопрос он не ответил, да я и не ждала. Отвернулась и сделала вид, что увлечена происходящим на море.

А там и правда было на что посмотреть.

Туман редел, земля приближалась. Причём так быстро, что я уже могла рассмотреть скалистый берег, покрытый блёклой зимней зеленью. А вскоре и запахи изменились. Ветер наполнился ароматами сосновой хвои, известняковой пыли и дыма. Мещерский втянул его носом и сообщил:

— Ещё полчаса, не больше.

Подтверждая его слова, прозвучал резкий свист боцманской дудки. А затем и сам боцман рявкнул, заставляя меня подпрыгнуть:

— Слушай! Кончаем лавировать! Всем на брасы, правим к берегу!

Матросы тут же рванулись к толстым канатам — брасам. Грохот блоков, скрип дерева и короткие переклички наполнили воздух. И я увидела, как огромные реи с парусами медленно, но неумолимо поворачиваются, чтобы поймать ветер под новым углом.

Команды сыпались одна за другой, «Сокол» послушно менял курс, нацеливаясь на пустынный берег.

Я чувствовала спиной, что Мещерский всё ещё рядом. Он стоял очень близко. Ближе, чем позволяли приличия, и молчал. Я ощущала его присутствие так же ясно, как и солнечные лучи.

Внезапно сквозь грохот работающей команды я услышала его голос. На этот раз тихий, без всякой интонации, будто он говорил сам с собой или диктовал донесение, которое никогда не будет отправлено:

— Когда я увидел, как тот турок положил руку на ятаган... — он сделал паузу, и у меня отчего-то перехватило дыхание. — У меня была лишь одна мысль. Не о долге. Не о России.

Он замолчал, будто спохватившись, что сказал лишнее. А потом добавил уже совсем другим тоном — деловитым, сухим:

— Спуститесь в каюту, пани Марцелина. Лучше, чтобы вас не видели на палубе, пока мы не закончим официальные процедуры.

Я подчинилась, не споря. Но, оказавшись в узком, замкнутом пространстве, где всё было пропитано им, вдруг осознала, как ловко он вывернулся, не договорив до конца.

Какую мысль он имел в виду? Не о долге, не о России.

А... обо мне?

Может быть. Я же «ценный свидетель».

Как и сказал Станислав, через полчаса корабль пристал к причалу.

После проверки документов и трюма, занявшей еще час, мне наконец-то позволили выйти. Я тут же с жадным любопытством припала к борту, желая получше рассмотреть остатки длинных оборонительных стен, сложенных турками из разрушенных древнегреческих храмов.