«Италия. Зима. Через восемнадцать месяцев после свадьбы...» — слова гида отбивали в висках мрачную, безнадежную дробь.

Я как заведенная поднесла руку к глазам. Пальцы были такими тонкими, что почти светились. Бледная кожа с голубыми прожилками вен казалась пергаментной. Но это была чужая рука.

“Я просто сплю, — воспаленный мозг нашел объяснение. — Да, это сон”. Немного странный и пугающе реалистичный, но сон — и никак иначе.

Разум, забитый в угол, цеплялся за это с исступлением утопающего.

Я с силой зажмурилась, пытаясь проснуться. Ощутить запах книжной пыли из хранилища, в котором работала долгие годы, услышать сдержанный гул метро, увидеть тусклый свет телефонного экрана...

Сжала пальцами виски, глубоко вдохнула, выдохнула и попыталась представить себя в музее.

Экскурсия, девушка с цветами в волосах, трогательная история юной княгини, ставшей жертвой загадочной смерти...

Но когда открыла глаза — комната не изменилась. Все так же щека чувствовала гладкость шелка, все так же на тело давило тяжелое пуховое одеяло, все так же дурманил разум приторный запах воска и роз.

— Окно, — прошептала я, с трудом размыкая губы. — Откройте окно, дышать нечем.

Мне отчаянно захотелось вдохнуть свежий воздух. Может, тогда прояснится сознание?

Горничная сделала неуверенный шаг в сторону штор, но ей наперерез бросилась дама в темном:

— Ваша светлость! — завопила с акцентом. — Нельзя окно! Зима! Вы заболеешь!

Она даже руки раскинула, словно собиралась своим худым телом перекрыть доступ к окнам дородной Груше.

— Так барыня уже больна, — служанка растерянно замерла.

— Доктор сказать, воздух с улиц опасен. Ты, — дама невежливо ткнула в Груню костлявым пальцем, — слушаться доктор!

Ее прервал звук открываемой двери.

Вернулась Проня — вторая служанка — неся в одной руке склянку с рубиновой жидкостью, вероятно, тот самый “уксус для обтираний”, а в другой — стопку льняных полотенец. Теперь я смогла ее рассмотреть. Грудастая, розовощекая, полнотелая девица с толстой русой косой, змеющейся до поясницы — настоящая кровь с молоком.

— Вот так, барыня, сейчас мы вас освежим, — ласково склонилась надо мной Груня, закрывая обзор. — И сразу полегчает, вот увидите.

Проня капнула уксусу из склянки в медный таз, развела водой, окунула тряпицу. По комнате поплыл резкий винный запах.

Значит, и правда уксус, только виноградный.

Я с облегчением закрыла глаза, когда ко лбу прикоснулась прохладная влажная тряпица. Все это время я даже не чувствовала, что меня лихорадит.

Но затем горло сжал спазм.

Княгиня с портрета долго болела, но умерла в одночасье, сгорела всего за несколько часов от таинственной хвори, которой врачи того времени так и не нашли объяснений.

“Это была не случайная смерть, — пришло осознание, и липкий страх заполнил внутренности черной смолой, — не случайная...”

— Меня отравили, — прохрипела я, пытаясь подняться. — Позовите врача!

— Что вы, барыня, лежите-лежите, — Груня с легким нажимом уложила меня обратно. И сокрушенно вздохнула: — Ох, верно, бред опять начинается...

— Я не брежу, — сквозь шок и непонимание пробились раздраженные нотки. — Я в своем уме!

Правда, в этом я сама сомневалась.

— Ваша светлость, может, укропной водицы? Или спирту муравьиного? — с сочувствием пробасила Проня.

Но я лишь замотала головой, зарываясь щекой в прохладную, накрахмаленную подушку. Мне было противно любое прикосновение, противна эта забота. Все здесь дышало потенциальной угрозой. Эта вода. Эта еда. Эта комната. Эта женщина в черном, чей пристальный, изучающий взгляд я чувствовала даже сквозь сжатые веки.

Я поняла, что оказалась в ловушке. В ловушке красивого, молодого, но чужого и слабого тела, оказавшегося за шаг до черты, за которой лишь пустота.

И что теперь с этим делать?

В тот день я пролежала в постели до вечера, медленно проходя все стадии принятия — от отрицания до смирения. Безропотно ела водянистую кашу, которой меня с ложечки кормила Груня, пила пахнущий ромашкой и медом чай. Слушала басистые причитания Прони. Только от порошков, которые принесла мадам, отказалась. Хотя та и пыталась настаивать:

— Это лекарства от доктора Кнофф! От вашей немочи!

Сил спорить с ней не было. Но неожиданно на выручку пришла Груня:

— Так вы же сказали, нет у барыни немочи. Женское недомогание — да и только. Зачем ей порошки? Это она от порошков и сомлела. Жулик ваш доктор!

Дама недовольно поджала губы и замолчала.

Я вновь повернула голову к портрету на стене. Попросила:

— Можно придвинуть его ко мне?

— Так он же вам не особо нравился? — удивились служанки.

— Хочу посмотреть...

Объяснить свое навязчивое желание я не могла. Но странный, пугающий сон не заканчивался, и как бы я ни отрицала действительность, я действительно стала другим человеком. Об этом недвусмысленно говорило отражение в зеркале.

Пришел лакей, дородный детина. Под брюзжание дамы в темном, снял со стены портрет, установил на туалетном столике, оперев раму на зеркало. Я вгляделась в глаза нарисованной княгини, мысленно спрашивая: зачем это все?

Княгиня молчала.

Но чем темнее становилось за окном, тем четче звучал в моей голове голос гида, и тем яснее становилось сознание. Я разглядывала портрет, освещенный трепещущим фитилем, и вспоминала...

Вспоминала чужую... нет, теперь уже свою жизнь, оборвавшуюся так внезапно. Что случилось со мной в Третьяковке — даже не думала. Это было неинтересно. В той жизни у одинокой старой девы, закопавшей себя в музейных архивах, не осталось ничего, о чем стоило бы жалеть. И никого. Разве что уличный кот, которого я иногда подкармливала. Но о нем позаботятся соседи.

Зато в новой жизни я могла начать все сначала. Недаром ведь знала эпоху как свои десять пальцев и почти сорок лет проработала искусствоведом при Эрмитаже. Может, это судьба дала второй шанс?

Я так и уснула с улыбкой, до последнего не отводя взгляд от портрета.

А утром меня разбудили громкие голоса. Речь была чужой, иностранной. Спросонья, еще не понимая, где нахожусь, я машинально прислушалась и разобрала слова:

— Джотто, пакостник мелкий, а ну иди сюда! — темпераментно кричала какая-то женщина.

— Лусия, что ты надрываешься? — лениво поинтересовалась другая.

Удивленная, я выбралась из кровати и, немного покачиваясь от слабости, подошла к окну. Дернула раму. Та легко поддалась, и в комнату тут же потянуло холодком, запахом мокрого снега и фруктов.

Внизу проходила узкая улочка, стиснутая с двух сторон каменными домами. Но говоривших не было видно.

— Этот несносный мальчишка опрокинул корзину яиц, синьора! — отвечал первый голос.

— О, мать Божия! Задай ему хворостиной, поганцу такому!

Сквозь призму понимания прорвалось звучание. Говорили певуче, плавно, по-итальянски? Видимо, да! А вот и русский:

— Федор! Федор! Поди-ка сюды, неслух! Воды на кухню отнеси, согрелась уже!

— Синьорина, белла!

— Пошел отсюда! Макаронник!

Похоже, дом просыпался. Я услышала звук, напомнивший скрип телеги, затем — ржание лошадей.

Ночь закончилась, а я все еще здесь. Значит, вчера мне ничего не приснилось.

Отступив от окна, глянула на портрет и вздохнула.

«Что ж, княгиня Барятинская, видимо, мне жить вашу жизнь. Только сначала придется выяснить, кто и за что вас убил!»

С этими мыслями я приступила к гимнастике. Попаданство — попаданством, а о полезных привычках забывать не следует, даже если судьба дала тебе новое тело.

Служанка, вошедшая заменить свечи, застала меня за этим занятием, заверещала испуганно и выскочила за дверь.

— Барыня! Барыня наша сошли с ума! — донеслись истошные крики.

— Стучать надо! — пробурчала я, с позабытой легкостью возвращаясь из позы собаки в исходное положение.

Увидев замершую в дверях, бледную лицом Груню, деловито осведомилась: