— Анна Гавриловна, голубушка, а можно... я сегодня у вас переночую? — умоляюще приложила руки к груди. — За служанкой и ночным платьем пошлю, благо рядом все, но к себе возвращаться не стану?

Графиня бросила на меня проницательный взгляд. Я поспешно добавила:

— Что, если убийцы вновь попытаются?.. Боюсь я, что камердинер князя — подельник Чичолы.

— Что ж, — она задумчиво качнула головой, — коли подельник... надо бы в твою спальню девку дворовую отправить, а ты ко мне. Только... тайно все.

— Так князь все равно узнает, — вздохнула я и поежилась.

Кажется, от «супружеского долга» отвертеться не получится.

Но графиня меня успокоила:

— Я повару скажу, он любимое кушанье Мишеля изготовит, да посытнее, погуще, чтобы от стола сразу в сон тянуло. А ты уж тогда, Машенька, не медли — в опочивальню девку посылай, а сама ко мне приходи. Ждать буду!

Вот теперь я приободрилась! Анна Гавриловна еще раз повторила мне план действий, и мы разошлись по каретам. Темнело, настало время возвращаться домой.

Дома я бросила шубу на руки лакею, торопливо прошла в свои комнаты и тут же вызвала Груню.

Она вбежала взволнованная, раскрасневшаяся, с блестящими от любопытства глазами.

— Княгинюшка! — зашептала, снимая с меня прогулочное платье. — Князь велел в будуаре вашем ужин накрыть! Да какой — с устрицами, с заморским сыром этим вонючим! С икрой и шампанским! Неужто помириться хочет?

Я только вздохнула.

Непривычно, но факт — слуги все знают про своих господ и часто живут с ними бок о бок с детских лет. Вот и сейчас Мишель не сумел утаить, что собрался хм... уложить жену в постель.

— Во сколько князь велел подавать? — спросила небрежным тоном, поворачиваясь, чтобы Груня распустила шнуровку и сняла верхнюю юбку.

— Так в половине десятого! — она тут же сдала моего благоверного, ловко справляясь с охапкой тяжелой шерстяной ткани.

Что ж, у меня есть время подготовиться.

Закончив переодевание в домашнее платье, я велела и прическу сменить на простые косы под чепцом, а потом шепотом приказала Груне приготовить мне все нужное для ночевки у графини. Под конец строгим тоном предупредила:

— Да смотри — собирай все тихо! Чтобы никто не видел и не знал!

— Да как же это, княгинюшка? — она хлопнула ресницами, блеск в глазах слегка поугас. — Светлость еевна ждать ведь будет!

— Со светлостью я поужинаю, — успокоила горничную, с трудом скрыв смешок, — а после уйду.

В голову не лезла никакая мало-мальски уважительная причина. Но тут я вспомнила, что сегодня двенадцатое февраля. Васильев день или Трехсвятие.

В прошлой жизни я была не особо верующим человеком и церковные праздники не блюла, но прислуга с утра только и делала, что обсуждала, какой из святых отцов более свят, чем остальные: Василий Великий, Иоанн Златоуст или Григорий Богослов? Да и на обед Иван Ильич подал традиционное для этого праздника блюдо — дичь с грибами, яблоками и капустой.

Но самой большой удачей для меня стало то, что в этот день девки бегали в сад, вязали ленты на дерево и по наивности своей верили, что так привяжут любимого.

— Пойду к ее сиятельству, буду всю ночь в саду ленты вязать, — произнесла я, глядя на Груню кристально честными глазами. — И молить трех святых, чтобы мужа моего от проклятушей баронессы отвязали и ко мне привязали.

Вот это ей было понятно. Она так расцвела, что даже не удивилась, когда я велела ей и самой собираться. Мол, поедем с графиней за город на два-три дня, с гор покатается, пока и там снег не растаял.

Озадачив служанку, я вошла в спальню. Нужно было решить, что из памятных вещей княгини Марии взять с собой в первую очередь.

Взгляд скользнул по портрету. Увы, эту ценность я забрать не могу — портрет большой, да и жалко будет, если пропадет в дороге. А вот то, что хранится под портретом, я заберу. Сложу в шкатулку с драгоценностями. Еще монеты из того кошелька, что Мишель выделил на мое содержание. Бумаги... Некоторые письма...

Основная проблема оказалась в том, что княгиня Барятинская не имела собственных документов. Как жена князя, она была вписана в его подорожную, вместе с “дворня двадцать человек, двенадцать мужиков и восемь баб”.

Перерыв весь секретер и шкатулки, я вдруг вспомнила этот факт и, запыхавшись, упала на диван.

У меня нет ни паспорта, ни подорожной! Меня просто не выпустят из королевства, да и в Россию не пустят! А одной, пожалуй, даже из города не выбраться — одинокая дама без сопровождения и дуэны вызовет подозрения. Допустим, Груня как служанка еще сойдет, но карета, лошади, кучер, охрана? Куда и как я собралась бежать? Меня просто вернут в руки мужа.

В полном отчаянии я зарылась лицом в ладони.

Идиотка! Это тебе не двадцать первый век, когда достаточно паспорта в кармане, телефона и банковского счета!

Здесь женщины могут выехать или с семьей, или с мужем, или... с любовником. Авантюристок во все времена хватало, но ни одна из них не путешествовала без мужчины.

Спасительная мысль пронеслась, будто молния.

Я подпрыгнула на диване и уставилась в окно. Есть один вариант! Просить Мещерского сопроводить меня в Россию. И надеяться, что он не откажет, потому что все так же влюблен...

Да только... случайность ли, что поручик, которого все считали мертвым, внезапно воскрес и оказался на приеме у Фикельмонов под видом польского шляхтича? Наверняка Станислава привели сюда свои дела.

Официально погибший, в личине пана Крушинского он мог работать на Третье отделение той самой Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Причем так, как благородный человек работать не будет. Шпионить, красть бумаги, собирать информацию о тех европейских политиках, которые строят козни против императорской семьи и России. Ведь император Николай, помимо прочего, еще и царь Польский.

Зачем такому человеку на плечах груз в виде беглой княгини?

Я вздохнула, вспоминая нашу встречу в парке.

Нет, Мещерский не откажется от своей Маши, вот только я — не она. Как быстро он заметит разницу? И что тогда станет делать?

Бестолковое сердце сжалось в смятении. То ли отголосок чужих чувств накрыл меня, то ли собственные эмоции разгулялись...

Станислав... он... такой...

Нет. Не стану об этом думать! Мне нужно пережить ужин с князем и переночевать у графини. А там видно будет.

Может, Анна Гавриловна что-то придумает? Чем-то я зацепила эту даму, раз она сама подсказала мне, как устроить развод и даже решила посодействовать.

Так, мысль за мыслью, я вспомнила о наказе Шиповской: найти кандидатку, которая заменит меня в княжей постели. Да где ж ее взять?

Груню — не дам, князь в гневе и запороть может. Пронька — мала еще. Хоть и высокая, дородная девка, а по уму все тринадцать.

На кухню снова пойти? Не рискну. Кто знает, что в меня полетит на этот раз. Думай, историк хренов! Не может быть, чтобы князюшка до того, как завел себе баронессу, девок в сенях не щипал... Значит...

— Груня! Поди сюда!

— Звали, барыня? — она вынырнула из сундука, стоящего в будуаре.

— Ступай ко мне. Помощь твоя нужна. Ну-ка, скажи, кто из девок наших с князем спал?

Груня постаралась сделать очень честные глаза, но я махнула рукой:

— Не старайся, и так знаю, пока я хворала, князь монахом не жил. Так кто?

— Ну-у-у... Катька-жердина, ее князь еще дома приглядел, велел белошвейкой взять.

— Еще есть или одна только?

— Остальные по разу, может, а Катька всю дорогу к барину бегала. По ночам на постоялых дворах он с ней забавлялся.

— Зови ко мне!

Груня запламенела лицом, скуксилась, но всё же убежала и вскоре вернулась с высокой девицей, чем-то неуловимо похожей на баронессу. Те же графичные черты, острые скулы, пухлые губы... Под платком — черные кудри. И такие же бесстыжие глаза с влажной поволочкой. Только не зелёные, а карие.