— Горячая вода в доме есть?

Княгиня я тут или кто? Пора брать власть в свои руки.

— А вам зачем, барыня? — испуганным шепотом спросила горничная.

— Помыться хочу.

— Так нельзя же... синьора Чиччола говорит, заболеете...

— Кто здесь хозяйка? — я смерила девицу тяжелым взглядом: — Я или эта Чиччола?

За спиной Груни уже толпились смущенные слуги, привлеченные шумом.

— Вы... — еще тише сказала она.

— Значит, забудь все, что тебе говорили до этой минуты, — отрезала я, припоминая обычаи. И удивилась, как естественно звучит мой голос, будто всю жизнь только и делала, что отдавала приказы. — Слушай то, что я говорю. Поняла?

Горничная с задержкой кивнула. Переступила с ноги на ногу и снова застыла, будто ожидая, что барыня передумает блажить.

Барыня не передумала.

— Шевелись, Груня, а то найду другую горничную, порасторопнее, — пригрозила я, добавив в голос властных ноток.

Выяснять, почему княгине прислуживает простоватая Груня, а не французская горничная, не стала. Не до этого сейчас. Помыться бы хорошенько, смыть с себя пот и неприятные запахи, волосы вычесать и заплести, в чистое переодеться — тогда можно и задуматься над всем происходящим.

А пока захлопнула дверь перед носом у любопытной толпы и продолжила заниматься.

Новое тело было слабым, но гибким. И в нем, в отличие от моего пожившего и повидавшего всякое тела, не было ни артрита, ни радикулита, зато был огромный потенциал.

Я заканчивала очередную асану, когда дверь вновь открылась.

На этот раз в спальню явились лакеи с небольшой фаянсовой лоханью, похожей на овальный таз. Бросая в мою сторону любопытные взгляды, установили лохань у огня.

Я мысленно хмыкнула: похоже, весть о сумасшествии «барыни» уже разлетелась среди слуг. А впрочем, это и к лучшему. Будет чем оправдать небольшую потерю памяти.

Груня тоже пришла, проследила, чтобы дров в камин подложили.

Под присмотром горничной лакеи наполнили лохань сначала холодной водой, а потом долили горячей. Оно и понятно, фаянс — не фарфор. От кипятка может треснуть. А вот чуть охладить — и уже все в порядке!

— Вода готова, ба... госпожа! — замялась горничная. — Шкатулку с мыльными принадлежностями принести? Только я не ведаю, чего Фредерика-то ваша в воду клала!

Вот оно, началось...

Я перевела на нее выжидательный взгляд:

— Фредерика? Груня, у меня от слабости все еще в голове мутится. Напомни, кто такая Фредерика?

— Так камеристка ваша! Француженка, царство ей Небесное! — служанка истово перекрестилась.

Я кивнула. Значит, камеристка-француженка у княгини все же была, но скончалась.

В глубине души что-то царапнуло.

— Она тоже болела?

— Неужто вы и это забыли? Телега сбила ее на площади. Лошади понесли.

— Давно?

— Да вот, две недели назад, аккурат как вам стало хуже...

Совпадение? Может быть...

Однако думать об этом сейчас не хотелось. Хотелось быстрее забраться в горячую воду, пока та не остыла.

— Ладно, неси шкатулку, — распорядилась я, обращаясь к служанке. — Сама решу, что положить...

Шкатулку Груня принесла быстро, видно, помогала камеристке или даже училась у нее. Я поставила тяжелый ящичек на колени, открыла.

Так-так... В коробке явно не хватало... чего-то. Несколько ячеек оказались пусты.

— Груня, а ты не помнишь, что тут было? — спросила, легонько проводя рукой по пустым ячейкам.

— Как же не помнить, розовое масло для тела в кувшинчике было, вам его баронесса фон Шталлер подарила, — затараторила Груня. — Чуете, все еще им в комнате пахнет? Такое духовитое, такое сладкое! Это Чиччола велела его на подушки вам капать, когда вы задыхаться начали. Мол, от грудной жабы и чахотки поможет.

Я поморщилась, сообразив, что сильнее всего пахло розами от кровати.

— Погоди, а Чиччола у нас это кто?

— Известно кто, старшая горничная, — Груня опустила ресницы, будто хотела скрыть от меня свои мысли. — Это она тут всем заправляет.

В памяти всплыла вчерашняя дама с резким акцентом.

— А баронесса фон Шталлер кто?

Расспрашивать Груню было опасно, она же простая, как три копейки. Но выбора не было. Оставалось только надеяться, что горничная предана своей хозяйке всей душой.

— Вдова барона фон Шталлера, вхожа в ваш дом. Давеча вот рождественский бал давала, у нее, говорят, весь цвет собирается. Только...

Она замялась, вынуждая меня с удивлением присмотреться.

— Только что, Груня? — как можно ласковее спросила ее.

— Вы уж простите, ба... княгинюшка, можете меня даже высечь, но я скажу все, как есть. Нехорошо это, не по-христиански, что вы тут хворая лежите, а барин наш, князь Михаил, у этой вдовицы все праздники празднует.

Лицо горничной покрылось пятнами, руки, которыми она теребила край фартука, тряслись, губы дрожали. Неужели и вправду боялась, что высекую? И я понимала, что должна строго одернуть ее, потому что недозволенно слугам лезть в личную жизнь господ, да еще советы давать. Однако...

Однако ее слова оставили неприятный осадок.

— А здесь? — заставила себя вернуться к шкатулке.

— Тут мыло лежало.

— Тоже баронесса подарила? — спросила я с легкой усмешкой.

— Она самая. Смеялась все и говорила, что кожа от него станет белой, как молоко!

«И холодной», — пронеслось в голове.

Я ее еще не видела, эту баронессу, но она уже мне не нравилась — женщина, принимающая у себя чужого супруга, когда его жена лежит больная.

Открыв круглую каменную баночку с изящной резьбой на крышке, я втянула носом тонкий запах цитруса и кардамона, но сама баночка оказалась пуста.

— А здесь мел толченый с жемчугом был, зубы чистить, — подсказала Груня, глядя, как я принюхиваюсь, и растерянно добавила: — Не ведаю, куда девалось все, княгинюшка, вроде полная еще баночка была...

— Дай угадаю. Тоже подарок баронессы?

— Он самый! — подтвердила служанка.

Я призадумалась.

Уж не в этих ли подарках был яд, от которого вчера умерла княгиня Барятинская? Может, потому и нервничала Чичола, что следы заметала? И подарки баронессы из мыльного набора не случайно пропали...

Мыться тем, что осталось, было опасно. А вдруг и там неприятный сюрприз?

— Груня, а какие-то травы на кухне есть? — спросила, решительно захлопывая шкатулку. — Ромашка, крапива, лопух?

— Этих нет, — расстроенно вздохнула горничная, — иноземщина. Вот корочек апельсиновых тут много. Перцу всякого. Душица есть, только странная какая-то.

— Вот, неси душицу, полынь, если найдешь, да мыло простое захвати. Мне срочно помыться надо!

Служанка бросила на меня перепуганный взгляд, но птичкой слетала на кухню и притащила все, что нашла.

А я отругала себя за язык: надо думать, что говорю! Не забывать, в каком я столетии.

На дно лохани быстро положили мяту, душицу, еще какие-то пряные травки, и я со стоном наслаждения опустилась в горячую воду. Намыливалась трижды! И трижды Груня обливала меня теплой водой и счерпывала после грязную пену, приговаривая:

— Вот так, княгинюшка, смертный дух с вас смоем. А то уже кроме меня никто и не верил, что вы очнетесь.

— А что со мной было, Груня? — я делала вид, что все еще слаба и ничего не помню.

Хотя на самом деле моих знаний было достаточно, чтобы сделать невеселые выводы.

Незнакомец был очень хорош собой. Высокий, статный, гладко выбритый, с модными в те времена бакенбардами. В длинном шелковом халате с широкими отворотами, где по изумрудно-зеленому фону вился цветочный узор. В вырезе халата виднелись белоснежный воротничок и манишка.

Этакий Обломов от высшего света.

Я замерла, забыв опустить руку с гребнем, да так и застыла, прикипев взглядом к этой манишке, точнее к золотой булавке на ней. Такие я видела только в музее ювелирного искусства.

— Машенька! — мужчина резко шагнул ко мне.