Никогда прежде этот звук не казался мне таким желанным!

Решительно задернув балдахин, я позвала громким шепотом:

— Катька! Выбирайся и помоги мне!

— Ой, ваша светлость! — ахнула та, высунувшись из-под одеяла, — вы что же, князюшку убили? Так пыхтели, так пыхтели, я уж думала, того... этого...

— Тише, дура! — цыкнула на нее. — Спит он! Помоги раздеть его и уложить на кровать! Ну!

Девка немного неуклюже слезла с перины, отодвинула мой чепчик на затылок, заткнула за пояс полы пеньюара, слишком для нее короткие, и с хеканьем принялась стягивать с князя халат. Я помогала. А вскоре к нам присоединилась и Груня, прятавшаяся в гардеробной.

Втроем мы ворочали Мишеля по ковру, как бревно, стягивая все, до последней нитки. В ответ он храпел то громче, то тише, прерывая рулады только чтобы почмокать губами и издать страстный стон. Видимо, снилось что-то приятное.

Вообще, насколько я помнила, ни крестьяне, ни аристократы не раздевались полностью даже в постели. Это был удел куртизанок да «блудных девок». Я же решила раздеть князя полностью и бросить у кровати разорванное платье.

Пусть думает, что взял жену силой и она убежала из спальни. Ему полезно помучиться, вспоминая, что было ночью, и удивляясь собственной наготе.

Надеюсь, к этому времени я буду уже далеко. А если нет... Все равно не вернусь к этому чудовищу, готовому изнасиловать собственную жену!

Закончив с одеждой, мы попытались затащить Мишеля на кровать. Но это оказалось не так-то просто.

Не знаю, что за зелье подмешал повар в его любимое кушанье, но князь больше всего походил на кисель. Как-то ухватить его голого, чтобы поднять, не получалось категорически. Он выскальзывал и падал обратно. Пару раз я услышала глухой стук, когда его затылок встретился с полом.

Вспотев, измучившись и чуть было не решив оставить его на полу, я вдруг сообразила:

— Катька, стели на полу простыню!

Втроем мы закатили князя на простыню и втащили на кровать.

Наконец дело было сделано. Мишель сладко посапывал среди подушек, а я хмуро глянула на Катерину:

— Снимай чепец и пеньюар, иди к себе! Сболтнешь кому, что тут было — запороть велю! Насмерть!

С этими словами я протянула ей пиастр.

Девка тут же скинула мои вещички, закуталась в припрятанную шаль и умчалась.

Вздохнув с облегчением, я занялась декорациями. Бросила у кровати рваное платье, свалила все с туалетного столика на пол, раскидала подушки, причем одну вспорола перочинным ножом и с чувством мстительного удовлетворения рассеяла перья по всей комнате. Завернула ковер, опрокинула банкетку, аккуратно уложила на бок пустую вазу...

Груня только глаза таращила, но вопросов не задавала.

Я же с трудом держалась, чтобы не расцарапать Мишеле физиономию. Очень хотелось отомстить за ужас, который он заставил меня испытать. А еще — найти для него причину запереться в спальне на неделю-другую. Но побоялась. Вдруг он проснется? Кто знает, что там за снотворное и сколько оно будет действовать...

Завершив разгром, я скомандовала Груне:

— Быстро помоги мне одеться! Дорожное платье, шубу, шляпу! Вуаль обязательно! Так, где мой саквояж, ты его приготовила? И свой узел с вещами бери. Все, идем!

— Куда же мы, барыня? — почти провыла служанка.

Она как впала в ступор от того, что я сотворила сначала с князем, потом со спальней, так до сих пор зубами и клацала.

— У Анны Гавриловны переночуем! Пока князь в себя придет, пока побегает в гневе — мы выспимся. Я надеюсь, ты мне сорочку и чепец свежие положила, не после Катьки?

— Что вы, ваша светлость! — сразу вздернулась моя камеристка. — Да разве ж я посмела бы после Катьки вашей светлости что-нибудь предложить?

— Вот и славно!

Я еще раз оглядела наш скудный багаж, вздохнула и, приложив палец к губам, велела Груне проверить выход.

Надеюсь, Анна Гавриловна сдержит слово и приютит меня. А там... На все Божья воля!

Барятинский очень наглядно мне показал, где место жены в его жизни.

Мы с Груней прошмыгнули к черному ходу и чудом ни на кого не наткнулись. Но на этом наше везение закончилось.

На улице было темно, хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд, ни фонарей. Эта часть двора, переходившая в сад, не освещалась. Да и сам сад стоял, укутанный в белые защитные саваны. По дорожкам гулял стылый ветер. Он хватал меня за полы подбитого мехом плаща, рвал подол и капор с волос.

Казалось, сама погода хочет меня удержать, вернуть обратно, в опочивальню к храпящему князю. Мороз усиливался, влажные дорожки покрылись корочкой льда, ноги скользили, а каждая тень вызывала панический страх.

Я спешила быстрее убратьcя из флигеля. Бежала, не оглядываясь. За мной, волоча саквояж, семенила Груня. Она едва дышала от страха.

— Туда! — выдохнула я, увидев спасительный огонек.

Обледенелая дорожка привела нас к кованой калитке, за которой возвышалось основное строение. Но не успели мы выйти из сада, как перед нами возникла высокая, худая фигура в ливрее.

Мужчина держал в руке масляный фонарь. Я вздрогнула, однако сразу расслабилась: это был тот самый старик, который прислуживал нам с графиней в Каподимонте. Он сдержанно поклонился:

— Ваша светлость, позвольте вас проводить. Анна Гавриловна ждет.

— Да, конечно...

Голос сорвался, захлебнувшись холодным ветром. Заскрипели деревья, рядом начала неистово креститься Груня.

— Непогода разгулялась, — констатировал старик, подняв глаза к небу. — Шторм надвигается.

Я плотнее укуталась в мех и поспешила за ним.

Мы вошли в дом через задние двери. Проскользнули призраками по вымершим коридорам и наконец оказались у знакомой двери. Она отворилась, приглашая в гостиную. Теплый свет канделябров ударил в глаза, и на мгновение я ослепла. Но все же, не медля, шагнула через порог.

— Наконец вы с нами, голубушка, — раздался спокойный, властный голос Анны Гавриловны.

После свежего морозного воздуха улицы здесь насыщенно пахло воском, старым деревом и духами Шиловской. Сама графиня сидела в кресле у камина, как древняя царица на троне. Но она была не одна.

Мой взгляд скользнул к окну, кровь ударила в голову.

Там, в глубокой тени, отброшенной тяжелой портьерой, я заметила гостя.

Он стоял спиной к свету. Лица не было видно, лишь темный, напряженный силуэт, резко очерченный против дрожащего огня в камине.

Но что-то в наклоне его головы, в той особой, собранной позе человека, привыкшего ждать и быть готовым ко всему, заставило мое сердце совершить немыслимый кульбит. Оно сначала замерло, а потом рванулось в бешеной пляске, отдаваясь оглушительным стуком в висках.

Не нужно было ни света, ни слов. Интуиция, а может, сам животный инстинкт, заставили осознать: это он.

Станислав.

Он сделал шаг из тени, неслышный, порывистый...

В миг, когда его лицо, бледное и застывшее от тревоги, оказалось в полосе света, все мое мужество, вся храбрость и злость, державшие меня на ногах этой ночью, вдруг испарились.

Мир медленно повернулся вокруг оси. Комната поплыла перед глазами, звуки превратились в глухой, бессмысленный гул.

Я попыталась сделать еще один шаг. Ухватиться за что-то. Что-то сказать...

Но ноги, внезапно став ватными, подкосились.

Перед глазами мелькнуло лицо Мещерского. И последнее, что я ощутила — это как он подхватил меня на руки.

...Очнулась я от слезных причитаний Груни и недовольного ворчания графини. А еще от резкого запаха, который не оставил надежды на забытье.

Открыв глаза, осмотрелась.

Похоже, меня уложили в кресло все в той же гостиной. Рядом в ногах валялась Груня, заливая слезами подол моего, теперь уже единственного, платья.

В соседнем кресле сидела Шиловская и помешивала ложечкой чай с таким видом, будто у нее каждый день на ковер падают разного рода девицы.

А Станислав... Его нигде не было видно...

Ушел?!

Эта мысль породила панику и заставила меня резко сесть.