В столовой все было готово к ужину. Тепло, светло. У камина уютно стояли кресла, низкий диванчик с фигурной спинкой и вазы с цветами. В воздухе витали аппетитные запахи, говоря, что повар расстарался. И если забыть о слякоти за окном, можно было подумать, что очутился в раю.

Стол был накрыт по всем правилам. Казалось, все здесь вымеряли по натянутой нитке, а складки на салфетках для жесткости смазали мылом или воском.

Диванчик уже занимала графиня Шиловская. Вопреки моим ожиданиям, она оказалась высокой, сухопарой и строгой на вид старухой из тех, что не меняются десятилетиями. Темно-синее, почти черное платье, отделанное позументом, сидело на ней как военная форма. Я бы не удивилась, узнав, что ее муж был генералом.

— Анна Гавриловна!

— Машенька, — воскликнула она, поднимаясь, — ну наконец-то!

Я собралась чинно присесть в книксене, но графиня сама пошла мне навстречу, обняла, поцеловала в щеку, потом слегка отстранилась и пристально оглядела с ног до головы. Ее взгляд подмечал все — и худобу, и бледность, и то, что меня все еще знобит после пережитого.

— Твой болван целый месяц кормил меня отговорками, — ее брови сердито нахмурились, — уверял, что ты простудилась! А эта наглая иноземка осмелилась захлопнуть дверь перед моим носом, вопя, что ты заразна! Ты хоть получала мои письма?

Мое изумление было искренним. Ни о каких письмах я не помнила и никто мне о них не сказал.

Шиповская коротко хмыкнула:

— Ясно. Милая девочка, я писала тебе трижды. Спроси у своей «заботливой»

камеристки, этой итальянской змеи, куда она их подевала.

— Не могу, — слабо улыбнулась я. — Я ее вчера уволила.

— Было за что?

Дождавшись утвердительного кивка, графиня покачала седой головой:

— Ох, видимо, зря я уехала в Рим и оставила тебя здесь одну, в лапах этого... —

она запнулась, сдержав крепкое словцо, и взяла меня за руку. — Никогда себе не

прощу.

Я всхлипнула. Причем неожиданно для себя. Просто к горлу вдруг подкатил комок,

глаза защипало, и я, взрослая сильная женщина, прошедшая за свою жизнь огонь,

воду и медные трубы, вдруг... разревелась как девчонка.

Слезы катились градом. Я не могла их остановить, лишь чувствовала, как сквозь

напряжение из меня прет чужое отчаяние.

— Ну полноте, полноте, — графиня участливо похлопала меня по руке.

Затем усадила на диванчик рядом с собой, вручила собственный платок и тем же

строгим, но мягким тоном приказала:

— Рассказывай!

Меня не нужно было упрашивать. Слова полились вперемежку со слезами и всхлипами, причем я ничуть не лукавила и не притворялась. Будто вовсе и не я то была, а часть настоящей Марии, та самая, что осталась во мне и время от времени просыпалась, то подбрасывая картинки из прошлого, то помогая ориентироваться в настоящем.

Вскоре графиня знала уже обо всем. О странной болезни, которую Чиччола небрежно назвала «женским недомоганием», о подозрительных розах, о пропавшей косметике и загадочно погибшей Фридерике.

Наверное, это все же была истерика. Запоздалая, конечно, учитывая, что я здесь уже несколько дней. Но когда-нибудь она все же должна была случиться и дать выход тому напряжению, в котором я круглосуточно находилась.

Я сама не замечала, как ломала руки, металась по набитому конским волосом сиденью и говорила, говорила, говорила без умолку. А уж о визите баронессы и поведении князя наябедничала без всякой жалости. Интуиция подсказывала, что графиня этого просто так не оставит.

Под конец я в красках расписала нападение на кухне.

— Нож, Анна Гавриловна! — меня накрыл не притворный ужас от осознания, что я чуть не погибла. — Он едва не вонзился мне в голову. Вот, смотрите, что я нашла.

— Вот как, даже убийством не побрезговали... — тихо проговорила Шиловская, глядя на изумрудную запонку в моей ладони. — Знаешь, Машенька, что-то проголодалась я. Давай-ка сперва поедим, а там и беседу продолжим.

Взяв запонку, она посмотрела на нее сквозь лорнет и закончила жестким тоном, не терпящим возражений:

— А это пусть пока у меня полежит. Кажется, знаю я, кто владелец.

— А это пусть пока у меня полежит. Кажется, знаю я, кто владелец.

Конечно, мне отчаянно хотелось узнать, совпадают ли подозрения графини с моими. Но сначала пришлось исполнить долг хозяйки и пригласить гостью к столу.

Начали мы с восхитительной ухи. Прозрачный наваристый бульон с кусочками рыбы и тончайшими колечками овощей дополняли расстегайки с визигой. Графиня с удовольствием съела пирожок, запивая ухой, а я под ее уютное бормотание о пользе бульона для больных лишь одобрительно кивала. К супу я велела подать перепелиные яйца, фаршированные паштетом, ломтики сыра, красную икру на легких тостах и хрустящий зеленый латук.

Мне пришлось уговаривать гостью попробовать все, хоть понемногу, поскольку Анна Гавриловна, ссылаясь на возраст, сначала отнекивалась. Но вскоре сдалась под моим напором, хотя сама я лишь отщипывала маленькие кусочки — аппетита не было, зато бульон пила с удовольствием.

После первой перемены блюд подали пулярку с рисом и сухофруктами. «Сарацинское зерно» отлично разварилось, да и курочка была хороша. Графиня съела ложку риса и крылышко, но от добавки вежливо отказалась.

В тайне радуясь, что ужин не затянется, я велела подавать самовар и сладости. Лакей тут же внес прекрасный серебряный самовар, заварочный чайник, сливочник, блюдце с лимоном, вазочку с колотым сахаром, маленькие розетки с разным вареньем, мед, баранки, маковые сайки, теплый калач, тарелочку с орехами и сухофруктами.

— Простите, Анна Гавриловна, — развела я руками, поймывая ее заинтересованный взгляд, — но мне очень хотелось выпить с вами чаю по-русски. Без новомодных печений.

Графиня радостно улыбнулась:

— Ах, Машенька, так это же чудесно! Прямо как в старые добрые времена!

Она подождала, пока я подам ей чай с лимоном и сахаром, сделала несколько мелких глотков и отставила чашку. Все благодушие слетело с ее лица, когда она подняла на меня строгий взгляд.

Однако вместо откровений, которые я ожидала, Анна Гавриловна приказала:

— Всем выйти.

Ее голос звучал негромко, но с неоспоримой властностью хозяйки дома.

Воздух в столовой будто сгустился. Лакей у буфета вздрогнул, его взгляд, растерянный и вопрошающий, устремился на меня. Две горничные, стоявшие в дверях в ожидании смены блюд, переглянулись в немой панике. Они буквально замерли на месте, не решаясь ослушаться графиню, но и не смея выполнить приказ без подтверждения своей госпожи. Даже Груня бросила на меня растерянный взгляд — ей тоже выйти?

Я почувствовала, как под воротником платья выступает предательский жар.

На меня смотрели несколько пар глаз и ждали моего слова. Анна Гавриловна тоже ждала. Не суетилась, не торопилась. Она не сомневалась в моем решении ни на миг.

Медленно, сохраняя на лице маску холодного спокойствия, я кивнула:

— Кто не слышал? Выйдите все и закройте дверь.

К счастью, голос прозвучал достаточно твердо. Этого было достаточно.

Лакей и горничные, словно призраки, мгновенно и бесшумно растворились за тяжелой дверью. Последней вышла Груня. На пороге она все же обернулась, бросая на меня еще один вопрошающий взгляд. Я ответила ей чуть заметным кивком.

А едва щелкнул замок — графиня повернулась ко мне. Смотрела она остро, пронзительно, отбросив светскую мишуру. Ее взгляд прошел по мне как рентген. Я даже на миг ощутила себя сидящей где-то в полицейском участке, под ярким светом электрической лампы. И невольно задумалась, где так нагрешила.

— Ты ведь уже догадалась, Машенька, — голос Шиловской прозвучал тихо, но с железной уверенностью, от которой по моей спине пробежали мурашки, — что эти грязные покушения не имеют ни малейшего отношения к любовным шашням твоего ветреного мужа? Он хоть и болван, и эгоист, но не подлец. Убийство собственной жены — это грязь, в которой он вряд ли захочет вывалять княжескую честь и свою карьеру.