Уже хотела это озвучить, как налетевший порыв ветра едва не вырвал зонт из моих рук. Палуба вновь качнулась, волна ударила в борт, но в этот раз я успела схватиться за леер.

— Спасибо за предупреждение, — ответил Мещерский раньше, чем я успела сморозить глупость. — Море и правда становится неспокойным. Марцелина? Нам лучше вернуться.

Возражать я не стала. Тем более что от усилившейся качки почувствовала тошноту.

Продолжая играть роль молодой супружеской пары, мы чинно вернулись в каюту. И только когда дверь закрылась, отрезая нас от внешнего мира, я с облегчением убрала руку с локтя Станислава и опустилась на койку.

Смотреть ему в глаза не хотелось. Здесь, в крошечном замкнутом пространстве, его присутствие и настойчивый взгляд ощущались острее, чем на палубе.

Я с особой пронзительностью ощутила, что нахожусь бок о бок с мужчиной. Молодым, привлекательным, необычайно мужественным. Он был яркой противоположностью тех, кого я знала в прошлой жизни. Не грубиян, ставящий свою женщину на третье место после бутылки пива и посиделок с друзьями. Не мямля, в сорок лет живущий с мамой и все мечтающий написать диссертацию. Не достигатор, которому брак нужен лишь для карьеры.

Все, что этот мужчина хотел от своей женщины, — это чтобы она была рядом и позволяла себя любить.

Жаль, что я не та женщина. Жаль, что любит он не меня.

В груди неприятно заныло. Я поморщилась, чувствуя подкативший к горлу приступ тошноты.

— Вам плохо? — Мещерский тут же оказался рядом со мной.

— Да, — призналась я, скрепя сердце. — Немного тошнит.

Он кинул внимательный взгляд на мое, по всей видимости, позеленевшее лицо и произнес:

— Тогда стоит прилечь. Я выйду ненадолго, чтобы вас не смущать.

К моему удивлению, он двинулся не к дверям, а к своей койке.

Ловко выдвинул из-под нее ящик с лимонами, прихватил несколько желтых плодов и лишь потом покинул каюту.

Снаружи донесся его голос:

— Груня! Пани нездоровится, живо ей помоги!

Служанка тут же зашебурилась за стенкой.

Я услышала скрип двери и то, как Мещерский тихо добавил:

— Присмотри за ней, пока я раздобуду лекарство.

От искреннего беспокойства в его голосе у меня в горле образовался комок.

Да что же это такое? Мне впервые в жизни попался идеальный мужчина, но ему нужна вовсе не я!

От этой мысли стало лишь хуже. Я потянулась к кувшину с водой, а тут и Груня влетела в каюту. Запыхавшаяся и перепуганная, глянула мне в лицо, на секунду застыла — и тут же перешла в режим деловитой суеты.

— Ох, беда-беда, да не беда, — забормотала она, помогая раздеться. — Сейчас все устроим. Платье долой, капот на вас, барыня, и в постель.

Я позволила ей управлять моим телом, как марионеткой. Руки поднимались, чтобы снять плащ, голова наклонялась, чтобы распустить косы. Все внутри было тягучим, как смола, и пронзительно горьким от щемящей досады. От понимания, что он любит «ее». Заботится о той, кого не существует. А я — живая, из плоти и крови, — страдаю от качки и от вселенской несправедливости.

— Лежите, лежите, княгинюшка, не шевелитесь!

— Лежите, лежите, княгинюшка, не шевелитесь!

Груня укутала меня колючим одеялом, потом схватила тряпицу, плеснула в нее из флакона с уксусом и накрыла мне лоб холодным, пахнущим кислым компрессом.

Холодок на секунду развеял туман в голове. А следом я ощутила аромат розмарина — это Груня откупорила крошечный пузырек. Ее теплые, неуклюжие пальцы капнули масло мне на виски.

Я зажмурилась от противоречивых ощущений: резкий запах уксуса, нежный и хвойный — розмарина, тошнотворная качка и неуместное, но назойливое и колючее чувство, подозрительно похожее на ревность.

Но это не ревность, нет. С чего бы мне ревновать? Просто обида.

Да, так и есть. Обида на чужое прошлое, которое было красивее моего настоящего. Обида на то, что он смотрит сквозь меня, ища другую душу.

Хотела бы я стать той, на кого он смотрит с нежностью...

Нет, лучше не думать об этом.

Я отвернулась к стене, притворяясь, что задремала. Чтобы Груня не заметила, что плохо мне не столько от качки, сколько от собственных глупых мыслей.

Вернулся Станислав так же тихо, как ушел. Я услышала, как скрипнула дверь и полилась жидкость. Не оборачиваясь, ощутила его присутствие — плотное, тревожное, заполнившее собой всю тесноту каюты.

— Марцелина, — голос Мещерского прозвучал тихо, почти ласково. — Я принес вам напиток. От тошноты.

Груня, сидевшая у меня в ногах, встрепенулась и тихо исчезла, оставив нас наедине. Я с трудом заставила себя повернуться.

Он стоял у стола, держа в одной руке глиняный кувшин, а в другой — граненый стакан. Самый обыкновенный, похожий на те, что я помнила с советского детства.

Вялое удивление смыло воспоминание: такие стаканы уже лет сто производят на мальцовских заводах, чему удивляться?

— Спасибо, — произнесла я, пытаясь подняться.

Быстро поняла, что лучше этого не делать, если не хочу, чтобы меня вырвало прямо на «пана», и протянула ослабевшую руку:

Быстро поняла, что лучше этого не делать, если не хочу, чтобы меня вырвало прямо на «пана», и протянула ослабевшую руку:

— Очень... очень любезно с вашей стороны.

Но Мещерский не стал передавать мне стакан. Вместо этого опустился на корточки возле койки — жест настолько неожиданный и интимный, что у меня перехватило дыхание. Аккуратно приподнял мою голову одной рукой, а другой поднес стакан к моим губам.

— Пейте медленно. Тут лимон, мята и немного имбиря. Должно помочь.

Я сделала глоток. Напиток оказался прохладным, кисло-сладким, с острым, согревающим послевкусием имбиря. Он обжег мое горло, но странным образом приглушил тошноту.

Еще пара глотков — и наши взгляды встретились над краем стакана.

— Ну как? — спросил он с заботой, которая предназначалась не мне.

Я молча кивнула. Испугалась, что голос выдаст меня.

Потому что все, чего я хотела в тот миг, — это чтобы он продолжал держать мою голову в своей сильной, теплой ладони. И боялась себе в этом признаться.

Глоток за глотком лимонад делал свое дело. Жгучая тошнота отступала, оставляя после себя легкую, приятную прохладу в горле и странную пустоту в голове. Но эту пустоту тут же заполнил мир звуков, обрушившийся на каюту с новой силой.

Шторм усиливался. Он не просто шумел — он жил за тонкой деревянной обшивкой. Ветер выл в снастях протяжным, звериным воем. Палуба то уходила из-под ног с плавным, коварным креном, то резко вздымалась, заставляя всю каюту дрожать и скрипеть. Каждую секунду казалось, что борта не выдержат -- и ледяная вода хлынет внутрь.

Я вцепилась в край койки, слушая топот ног, крики матросов и то, как по палубе с глухим ревом перекатывается что-то тяжелое.

— Не бойтесь, — сказал Станислав ровным тоном, заметив, что я вздрогнула от особо сильного удара волны. — «Сокол» — крепкий корабль. Капитан сказал, его строили в Архангельске из лучшей корабельной сосны. Он видал и не такое.

Сам Мещерский сидел на краю своей койки, прислонившись к стене. На его лице царил безмятежное выражение, веки были полуприкрыты. Мне бы такую выдержку!

— А вы... вы раньше бывали в штормах? — спросила я, лишь бы не вслушиваться в то, что происходит снаружи.

— Случалось, — он усмехнулся. — Особенно в юности, когда служил гардемарином. Помню, наш капитан-лейтенант, забавный дядька, во время такого вот шторма вышел на палубу, хряпнул сто грамм для храбрости, привязал себя к мачте ремнем и крикнул: «Ну, покажи, матушка-буря, на что ты способна!» А потом... пел похабные песни во всю глотку, чтобы перекричать ветер.

Я фыркнула, невольно представив эту картину.

— И что, буря отступила?

— Нет, — рассмеялся Станислав. — Но его зауважали даже те, кто до того в трюме молился. После шторма он велел выдать всем по чарке водки. Сказал: «Кто с морем на «ты», тому сам черт не брат».