И ведь князь, судя по гневно раздувающимся ноздрям, в это поверил. Даже не попытался сначала жену расспросить. А все почему? Потому что чувствует, гад, себя виноватым. Вот и ищет причины, в чем супругу свою обвинить. Мол, это не я плохой, это ты меня таким сделала. Вынудила. По чужим постелям ходить. Тьфу!

Захотелось размазать его, как таракана. Но я лишь глубоко вдохнула, напоминая себе, что нахожусь в девятнадцатом веке.

Возмущаться и спорить не стоит. Как и идти на открытый конфликт с мужем. Не те права у меня сейчас. Да и он, кажется, уже немного остыл, но смотрит тяжело и требовательно.

В принципе, по закону князь может требовать от жены чего угодно. Даже избить, лишь бы не оставалось следов — последнее осуждается в обществе.

Конечно, домашние тираны остерегались задевать женщин, за которыми стоял богатый и сильный род. Но кто помешает князю запереть меня в комнатах и запретить слугам приносить еду и воду, или чистую одежду? Никто! Даже графиня Шиловская, хоть я и возлагаю на встречу с ней большие надежды, не вправе вмешиваться, когда муж учит жену.

А еще нельзя недооценивать этого мужчину. Может, он и сластолюбец, но точно не дурак. И кто знает, как глубоко он увяз в этой истории с покушениями на Марию.

Поэтому я решила сделать ход конем и притвориться прелесть какой дурочкой. Тем более что все данные у меня для этого теперь были. А главный козырь — большие ангельски-голубые глаза с длинными ресницами. Последними-то я и захлопала, изображая оскорбленную невинность:

— Я всего лишь спустилась на кухню, чтобы поблагодарить нашего повара. Его стряпня вернула мне силы. Вы же знаете, Мишель, как долго и тяжело я болела.

Тут я уставилась на мужа, сведя бровки домиком. В зеркале, помнится, такая гримаса придавала лицу Марии плаксивый вид.

Барятинский не выдержал и кивнул. Еще бы он не знал, сколько болела его жена!

— Иван Ильич пообещал мне приготовить кисель, как в детстве, — зачирикала я с большим воодушевлением. — Когда я болела, бабуля всегда поила меня клюквенным киселем, говорила, что от него здоровеют!

Вот тут я ни словом не солгала и стрельнула в супруга наивным взглядом из-под ресниц.

Тот снова кивнул.

Вообще, разговор о киселе его как-то успокоил. Что ему наболтал Прошка — не знаю, но князь явно ждал совсем других откровений.

— Пока я беседовала с поваром, кто-то что-то уронил, — я пожала плечиками, давая понять, что подробности меня не интересовали. — Дурные девки заорали “пожар” и побежали на улицу, сбив меня с ног! Платье испорчено, волосы в масле...

Тут я экзальтированно заломила руки, благо опыт был — в молодости мне частенько приходилось играть в самодеятельности. А чтобы добавить драмы, вспомнила котика своего, обездоленного. И как он, бедняга, один, живет теперь на помойке.

Глаза щипало. Я обрадовалась вовремя подступившим слезам и продолжила дрожащим голосом:

— Падая, я ушиблась, посмотрите, синяки очень болят!

Князь выдохнул, когда я протянула ему тонкие руки, скрытые длинными рукавами. Но не спешил проверять мои слова. Я же добавила в голос немного праведного возмущения:

— Эти глупышки меня едва не затоптали! Вот и пришлось на них прикрикнуть! Счастье, что никакого пожара не было, — тут я показательно всхлипнула. — Поверь, Мишель, в том, что случилось, моей вины нет, я вообще пострадавшая сторона. У меня все тело болит, и голова болит, и мне опять дурно.

С этими словами я обхватила себя руками и позволила губам задрожать, будто вот-вот расплачусь.

Женские слезы почти одинаково действуют на мужчин. Вот и князь растерялся.

— Мари... — шагнул ко мне, явно колеблясь между тем, что сказала жена, и тем, что нашептал Прошка.

Я не сопротивлялась, когда он взял мою руку и, нежно сжав, приложил к своей груди. Его взгляд блуждал по моему лицу, ища то ли признаки лжи, то ли искренности. А я вновь затрепетала ресничками:

— Хорошо бы доктора пригласить, пусть даст мазь от синяков. Только не болтливого. А то знаешь ли, вдруг сплетни пойдут, что князь Барятинский бьет жену.

У Мишеля даже рот открылся от глупости этого обвинения. И тут же захлопнулся. Он вдруг понял, что его точно так же накормили сплетнями, вывернув наизнанку все, что случилось на кухне.

Еще сомневаясь, но теперь уже не в жене, а в своем информаторе, он поднес мою руку к губам. Я выдержала поцелуй. Очень хотела слегка зардеться, будто от радости, но, к сожалению, такой трюк провернуть сложнее, чем слезы.

— Прошу прощения, Мари, — сказал князь, пряча вину за сухим тоном. — Я не разобрался в ситуации. Устал... На днях будет светская встреча у австрийского посланника. Если вы достаточно окрепли, то, быть может, составите мне пару?

Так-так. А вот и главное блюдо. Судя по бегающим глазкам, он вовсе не собирался брать на эту встречу супругу. Но теперь желает загладить вину...

И я бы отказалась, сославшись на здоровье, но князь внезапно добавил:

— Говорят, он женат на внучке Кутузова...

— Долли Фикельмон? Буду рада ее увидеть! — выпалила я, прежде чем успела что-то осознать.

Дарья Фикельмон была одной из влиятельных женщин своего времени. Внучка фельдмаршала, хозяйка модного петербургского салона, автор подробного дневника, где описана смерть Пушкина, и, по предположениям некоторых моих современников, одна из его любовных связей. Я читала ее дневники и во многом восхищалась этой эстетствующей сибариткой. Помнится, она провела в Италии юность и всегда мечтала туда вернуться.

Муж посмотрел на меня с подозрением и медленно произнес:

— Действительно, супругу посланника в узком кругу называют именно так. Но разве вы с нею знакомы?

А вот тут нужно быть осторожной!

— Мишель! — я восторженно распахнула глаза. — Граф Фикельмон прежде был австрийским посланником в Петербурге. Я частенько встречала Долли на приемах у императрицы Александры Федоровны. Это потрясающая женщина, жаль, здоровье не позволило ей остаться в России!

Мой щебет окончательно успокоил князя. А когда я спросила, какого цвета кафтан он наденет на встречу, чтобы подобрать к нему пару, муж окончательно растаял, назвал меня “душечкой” и, целуя мои пальцы, посоветовал больше отдыхать.

Дверь закрылась. Я обессиленно рухнула в кресло.

Вся эта комедия стоила моей выдержки. Но также она дала мне новые знания.

Итак, враги княгини не дремлют! Они проникли даже в дом, подкупили прислугу и настраивают князя против жены. Еще и этот раут. Судя по всему, князь собирался быть там с Еленой. Разумеется, они не посмели бы появиться как пара. Но кто бы им помешал уйти оттуда вдвоем? “Ах, князь Барятинский такой благородный, он предоставил свой экипаж, чтобы отвезти утомленную баронессу”…

Именно так будут говорить местные сплетники.

А что же теперь? Уж не собирается ли эта сладкая парочка использовать меня как прикрытие? Жена-ширма для любовных приключений мужа. И ведь никто его не осудит!

От раздражения я так сжала руки, что хрустнули пальцы.

Внизу хлопнула дверь, затем с улицы донеслись голоса. Я даже не удивилась, увидев Мишеля, вскакивающего на подножку кареты. Похоже, мой муженек забежал домой на обед — и только. Видимо, баронесса не кормит. Экономит, что ли.

Ну и пусть убирается.

Пусть думает, что его жена абсолютно слаба, напугана и сейчас ляжет в постель, хлебать бульон и кисель.

А я займусь своими делами. И в первую очередь посмотрю, что за листок спрятала в рукаве.

Ох, руки все еще трясутся. Все же его светлость здоровенный мужик, и когда ворвался с бешеным лицом в мой будуар, напугал до ужаса.

Вздохнув, я вынула из рукава бумажную полоску и развернула.

На слегка потертом листе красовались четкие строки с резкими удлиненными линиями. Писал явно мужчина.

Плотная красивая бумага, уверенная рука. Но в наклоне и деталях букв чувствовалась определенная небрежность — мужчина благородный, не секретарь или уездный писарь.