В голове тут же закрутился вопрос — почему Мещерский хромает? Пуля ведь задела висок! Контузия сказалась на движениях? Все настолько плохо?

Только когда мы дошли до конца аллеи, я увидела, как Мещерского подхватили под руки слуги, и поняла: у несчастного все еще кружится голова, и даже короткая прогулка в одиночестве стоила ему стольких сил, что без трости он бы не дошел до конца пути.

Между тем графиня развернула меня обратно:

— Мужчины не любят показывать слабость! — нравственно сказала она, и я молча с нею согласилась.

Сейчас любое слово для Станислава подобно набату. Чудо, что он сюда добрался и решился на эту прогулку... Впрочем, наверняка его принесли в портшезе. Долли Фикельмон любит такие штучки, и для человека, пострадавшего в ее доме, сделает все, что в ее силах, или почти все.

— А теперь поговорим серьезно, Машенька! — графиня сменила тон с «любезной тетушки» на «мать-командиршу». — Я предполагала, что на вечере у Фикельмонов может случиться всякое. Но такой наглости не ждала. Ста... Пан Крушинский оказался там как нельзя кстати... Как и любовница твоего мужа.

Я напряглась, но постаралась сохранить безмятежное выражение лица. Обстоятельства требовали. Моих стонов, криков, заламывания рук или банальной истерики графиня не поймет, зато я паду в ее глазах, и помогать она мне больше не будет.

— Это Елена фон Шталлер указала на тебя убийце, который прятался в саду. Она же и провела его на территорию особняка под видом своего кучера. Человек этот, по нашим данным, связан с сицилийской чумой, как и синьора Чиччола. Но главное, фон Шталлер не просто описала тебя, она лично подала ему знак.

— Анна Гавриловна, я догадалась, — глухо проговорила я, вновь уставившись на серое, свинцовое море. — Я заметила Чиччола еще в самом начале приема. Она что-то передала баронессе. Возможно, плату за предательство или предмет, которым та подала сигнал.

— Если ей заплатили — это одно, если она сама заплатила — совсем другое дело, — покачала головой графиня. — Ты же понимаешь, Маша, глупую бабью ревность изменой Отечеству не назовут.

Я с тяжелым вздохом махнула рукой:

— Ах, Анна Гавриловна, в любом случае это уже не важно! Лучше скажите, вы знали, кто такой пан Крушинский? Это же вы его послали туда?

Она сухо кивнула, продолжая изучать меня старческими голубыми глазами, взгляд которых был острее, чем у многих молодых.

— Я вам так благодарна, — не выдержав, схватила ее за руки и прижала к своей груди. — Вы даже не представляете, как я вам благодарна. Теперь, когда я узнала, что Станислав жив... что моя жертва была напрасной... я не хочу больше жить здесь! Не желаю видеть собственного мужа!

— А чего же ты хочешь? — ровным тоном спросила она.

— Помогите мне вернуться в Россию, как предлагали! Я паду в ноги императрице! Буду просить о разводе! А если мне не позволят… просто разъедусь с мужем! И плевать на слухи и сплетни! Пусть Мишель утешается со своей баронессой и не трогает меня!

Как я ни крепилась, а все же разрыдалась. Вырвались чувства настоящей Маши.

— Полно, дитя мое, — голос графини прозвучал неожиданно мягко.

Похоже, она ожидала чего-то такого, потому что, пройдя еще несколько шагов, мы завернули за угол — и перед нами вырос усатый мужик в сером плаще. Больше всего он напоминал отставного солдата — и нафабренными усами, и выправкой.

Старик быстро застелил лавку грубым суконным одеялом, помог графине усадить меня, а потом подал две кружки горячего вина с пряностями и целую тарелку горячих пончиков, щедро политых патокой.

— Здесь тебя никто не увидит, — Анна Гавриловна погладила мою руку.

Глоток горячего напитка и сладости помогли успокоиться и взять себя в руки.

— Простите меня, Анна Гавриловна, за эту слабость, — вытерла я глаза, чувствуя, как краска стыда заливает щеки. — Но я не могу... Не останусь я с ним!

Графиня внимательно посмотрела на меня поверх кружки.

— Ты говоришь это на ветер, Машенька, не обдумав последствий. Развод в нашем отечестве — дело неслыханное. Его Величество и Синод такого безобразия не потерпят.

— Пусть! — вырвалось у меня с упрямством. — Пусть отлучат от Двора! Что мне этот Двор?

Да, попасть в императорский дворец, увидеть, как живет самодержец всея Руси, лично узнать его семью — да, прежде я за такое, не задумываясь, отдала бы полжизни. Но теперь, попав в центр политических махинаций, три раза чудом спасшись от смерти... Так ли уж сильно я хочу познакомиться с придворными интриганами?

Если мне суждено прожить жизнь княгини Марии, то не лучше ли сделать это вдали от шумного Двора? Пересидеть где-нибудь в неприметном имении...

— А что же тебе, дурочка? — голос Шиловской внезапно стал жестким. — Ты думаешь, тебя, разведенную княгиню, кто-то возьмет в жены? Разве что какой-нибудь захудалый помещик без роду без племени. Для любой женщины нашего круга — это падение в грязь. А для тебя?

— Но вы... — я подняла на нее недоверчивый взгляд. — Вы же сами предлагали...

— Что я предлагала? — она смотрела на меня как строгий учитель.

— Помочь с разводом, — напомнила я, но уже тише.

— Разве? — ее взгляд стал еще строже. — Не припомню.

— Но...

— Я сказала тебе ехать в Россию, просить защиты у императора. А развод использовать как причину для побега. Но я не обещала, что ты его получишь. Разводов у нас практически нет.

Она недовольно поджала губы.

Я поняла, что зря затеяла этот разговор, но остановиться уже не могла. И хотя знала реалии этого века и место в нем женщины, мой характер и жизненный опыт не позволяли мне сдаться.

Жить так, как жила Мария? Терпеть измены мужа и служить ему покорной подстилкой, в которой он видит нечто среднее между племенной кобылой и изысканным, но ненужным украшением? Нет уж, увольте! Лучше одной.

Но прежде чем мой рот успел это озвучить, я выдохнула другие слова:

— А как же княгиня Вяземская, ставшая графиней Разумовской оттого, что первый муж проиграл ее второму в карты?

Этот исторический факт многие экскурсоводы рассказывали как анекдот.

— Карточный долг — дело чести, — отрезала графиня. — К тому же в этой ситуации даму поддержал сам император! И все равно после смерти Разумовского Марии Григорьевне пришлось отстаивать наследство второго супруга, потому что его братец пытался признать их брак незаконным. Сейчас она, конечно, живет спокойно и много благотворит, но в те года ей приходилось очень несладко.

Я мысленно ахнула, осознавая, что героиня этого “анекдота” еще жива и проживет немало! И тут же выдала новую мысль:

— Так что же мне, предложить Станиславу обыграть Мишеля в карты? Да они прямо за столом сцепятся!

Анна Гавриловна посмотрела на меня с интересом и протянула:

— Нет, повторять историю — дурной тон, а вот… предложить князю что-то такое, отчего он сам подаст прошение государю…

— Например?

— Компромат на эту Елену, — графиня прищурила один глаз, словно целилась. — Фон Штаппер мнит себя великой интриганкой и везде хвастается родством с Бенкендорфом, хотя родство-то далекое… А если у нее найдут письма к врагам императора? Или еще что похуже?

Я содрогнулась. «Что похуже» могли найти и у меня, раз Анна Гавриловна так легко это предлагает!

— Может, все же прошение государыне? — промямлила я без всякой надежды.

По губам Шиловской скользнула усмешка:

— И всю жизнь потом в деревне хорониться? Ни столицы не видать, ни заграницы? От маменьки родной и сестриц глаза прятать?

— Ох! — Я едва не хлопнула себя по лбу. Как можно забыть? Мой развод, если состоится, зацепит всю семью! — Пусть Мишель подает на развод... Может... может этой баронессе забеременеть? Он так хочет наследника!

Анна Гавриловна хмыкнула, задумалась и кивнула:

— Это можно устроить. Пошлю к ее прачке лакея поболтать, а там дело не хитрое!

Я на секунду опешила — при чем здесь прачка? Но быстро вспомнила, что женщины в этом веке в «критические дни» не выходят из дома, и прачка точно в курсе, когда у хозяйки это происходит. А уж вычислить примерную середину цикла, подлить баронессе и князю вина покрепче и... Только это дело не быстрое, а Мишель уже сегодня ждет меня на ужин...