Говорились речи, поднимались тосты, и когда уже все насытились, а дежурный матрос внёс большой поднос с нарезками сыров, апельсинами, виноградом, инжиром и прочими вкусностями, капитан сам снял со стены гитару, вручил её пану Крушинскому и попросил исполнить что-нибудь, так как весь репертуар прочих офицеров они уже не раз слышали.

Станислав взял инструмент, перебрал струны, слегка подстроил и, глядя на меня, запел:

— На заре ты ее не буди,

На заре она сладко так спит...

Сердечко дрогнуло, но, вспомнив своё решение — не поощрять Мещерского, — я решительно подняла подбородок и принялась выбирать виноградинку покрупнее, делая вид, что музыка для меня лишь фон.

Завершив романс, Мещерский с лёгкой обидой в голосе сказал:

— Капитан, попросите мою жену спеть, её хрустальный голос звучит куда лучше моего!

Капитан немедля повернулся ко мне и заявил:

— Пани, вы же не откажете старику?

— Ну какой же вы старик, капитан? — рассмеялась я. — Хорошо, я спою для вас!

Еще идя сюда, я обдумала репертуар. В прошлой жизни очень любила петь и несколько лет даже участвовала в хоре от нашего музея. Так что в памяти хранилось много песен, но все более поздней эпохи, еще не созданные здесь. Однако парочка из них были знакомы и прежней Мари! Вот с них-то я и решила начать.

— Соловей мой, соловей,

Голосистый соловей!

Я пела, избегая взгляда Мещерского. Кажется, он понял мой посыл и сделал выводы.

К этому времени качка усилилась. Я вновь начала чувствовать тошноту, но помимо этого еще и голова разболелась. Однако одной песней отделаться мне не удалось. Едва я закончила — кают-компания взорвалась овациями. Сам именинник упрашивал меня повторить, так что пришлось петь, пока не осипла, тщательно выбирая романсы. Меньше всего я хотела спеть то, что еще не написано.

Когда голос мне изменил, а к горлу подкатил комок, я попросила пощады, ушла в каюту и, едва накинув капот, свалилась в глубокий сон, из которого выныривала только на короткие моменты — выпить воды или бульона под причитания Груни.

Во сне мне то и дело являлся Мещерский — то нынешний, суровый и сдержанный, то прежний — нежный и румяный юноша. Его отгонял князь Барятинский с перекошенным лицом, у которого за плечом маячила Елена фон Шталлер. Когда они доставали меня окончательно, я взывала к графине. Тогда появлялась Анна Гавриловна, разгоняла весь этот балаган и гладила мои мокрые от пота волосы, шепча молитвы почему-то Груниным голосом...

Очнулась я от резкого запаха нюхательных солей — вдохнула, подавилась слюной и чуть не отдала Богу душу, пытаясь откашляться.

— Вот и славно, пани, очнулись! — заявил на немецком какой-то тощий старикашка в потёртом чёрном костюме, резко пахнущем лекарствами.

— Что… такое? — я попыталась подняться, но без сил завалилась назад на узкую койку.

— Ничего страшного, пани, у вас была лихорадка, — тут старикашка схватил меня за запястье и сжал, выслушивая пульс, — она, к счастью, уже прошла, осталась только небольшая слабость. Очень советую вам выйти на свежий воздух, поесть бульона или даже взбитого яйца с мёдом или сахаром! Вам очень нужно подкрепить силы!

— Да, конечно, — рассеянно отозвалась я. — А где моя служанка?

Тип в чёрном отошёл в сторону, и я увидела встревоженные лица Груни и Мещерского.

— Благодарю вас, герр Беккер, — сказал Станислав. — Мы непременно выполним все ваши рекомендации, — и сунул старикашке несколько монет.

Тот, кланяясь, ушёл, а моя служанка, причитая, стала мне рассказывать, что после дня рождения у капитана я заболела и металась в лихорадке неделю, пока корабль шёл к Мальте. Уже тут мой «муж» помчался на поиски врача, а тот, осмотрев больную, заявил, что лихорадка уже ушла, сунул мне под нос флакон с нюхательной солью и выдал рекомендации, которые я слышала.

— Груня, всё, не причитай, я жива! — выговорила я устало. — Помоги мне привести себя в порядок. Пан Крушинский, я так понимаю, мы уже на Мальте?

— Да... пани Марцелина, — с лёгкой заминкой произнёс он.

— Тогда я бы хотела сойти на берег и... найти баню. Надеюсь, тут есть такая возможность?

— В купеческом квартале точно есть, — заверил меня Станислав.

— Благодарю вас! — светским тоном сказала я, напоминая, что мы делим одну каюту.

Щёлкнув каблуками, Мещерский вышел, а я кое-как с помощью Груни поднялась и велела ей выдавить пару апельсинов в стакан.

С наслаждением выпив сок, я поняла, что в каюте не осталось ни одной чистой сорочки, и даже простыни все были влажными!

Обтираться носовыми платками — то ещё удовольствие. А надеть платье с корсетом без сорочки вообще невозможно. Пришлось доставать единственную «парадную», украшенную кружевами сорочку от бального платья, зачем-то уложенного в сундук.

Оделась я максимально скромно — в дорожное платье — и вновь замоталась до полной неузнаваемости. На всякий случай. Груне велела собрать всё мокрое и грязное бельё — если есть баня, значит, и прачечная найдётся, а жить без сухих сорочек, заменяющих тут нижнее бельё, я не смогу.

Из каюты мы с Груней вывалились как табор — она тащила два огромных узла и уговаривала меня не торопиться, чтобы не упасть.

Мещерский, уже ничему не удивляясь, на руках спустил меня на причал и тут же сделал знак кучеру — идти пешком, как в Мессине, я не могла.

Меня усадили в коляску, узлы уложили в ноги, Груня села прямо на них, и мы поехали. Я так измучилась своими видениями, что с жадностью смотрела на старинные здания причудливой архитектуры, на тёмную «зимнюю» зелень, на редких прохожих, выбравшихся на улицы в сырую и ветреную погоду.

Когда экипаж остановился возле ряда желтоватых каменных домов, я уже с трудом сидела прямо. Собственная слабость раздражала, хотелось плакать и помыться — голова чесалась, и я в ужасе думала о вшах, блохах и прочей «нечисти». Станислав вновь подхватил меня на руки — видимо, заметил, что я трясуся.

В доме нас встретил широкоплечий мужчина с окладистой бородой. Представился купцом Ильёй Порфирьевичем.

Узнав, что в порт вошёл русский военный корабль, он сразу предложил капитану свои услуги, ведь его дом числился на Мальте негласной русской миссией. Официального посольства тут не было, а русские всё же посещали этот остров.

Пока шли приветствия, Мещерский продолжал держать меня на руках, и я вновь изумилась его стойкости. Наконец взаимные реверансы закончились, и меня отнесли в баню. В самую настоящую баню, пусть и выложенную мрамором!

Груня меня в миг раздела, завернула в чистую простынку, усадила на лавку, и вместе с Матрёной — служанкой, присланной хозяином дома — они принялись меня парить и мыть.

Больше всего внимания, конечно, уделили волосам — промывали раз пять, полоскали в отварах трав и вычёсывали мелким гребнем, чтобы меня успокоить.

К моей радости, обошлось без насекомых. Но на всякий случай я спросила у местной служанки, нет ли в запасе анисового масла — взять с собой на корабль, чтобы не бояться «нечисти». Та заверила меня, что всё есть, и принесла «скляницу».

Я потянулась за ней и чуть не упала с лавки — сил совсем не осталось. Груня распричиталась, а вот Матрёна быстренько принесла мне чаю с мёдом, блинчики, сайки, ещё какую-то еду, и тогда я осознала, что просто голодная, как волк — апельсиновый сок придал сил, но лишь на короткое время.

Сытая, распаренная, я долго сидела в предбаннике за чаем, пока Груня мылась и вместе с Матрёной стирала бельё.

Потом меня одели в присланные купцом вещи — простые по крою, но из роскошной ткани, сшитые для купеческой дочери.

Я с интересом глянула на себя в зеркало. Мария Барятинская была настолько красива, что даже истощённая недельной лихорадкой в одежде с чужого плеча выглядела как кукла.

Груня тоже переоделась в чистое — в привычный для неё сарафан и рубашку из толстого полотна.

Когда мы наконец покинули баню, нас сразу проводили в столовую — к хозяину дома.