С берега доносилась гортанная речь греков-грузчиков. Недалеко от нашего "Сокола" несколько стариков в турецких фесках и потёртых куртках из овчины курили трубки, прислонившись к тюкам. По сходням соседних кораблей носились парни помоложе, в одних шароварах и жилетах, с голыми загорелыми руками. Они перекидывались криками, тасая тяжести.

Несмотря на мартовскую прохладу, многие работали, обнаженным по пояс, и от их тел шел лёгкий пар. Порт жил своей жизнью, напоминая разбуженный муравейник, в котором каждый муравей точно знал свое дело.

Я засмотрелась на этот на первый взгляд хаотичный, но в то же время четко отлаженный механизм человеческого бытия. И не заметила, как рядом вырос молоденький мичман Коршунов. Он смутился, извинился и... передал приглашение на мостик:

— Пани, оттуда будет виднее. Тем более что сейчас начнут носить грузы, на палубе могут невольно и зашибить.

Я согласилась и вслед за ним поднялась на корму, где уже был капитан.

За время путешествия мне удалось установить добрые отношения с офицерами, что помогало не сойти с ума от безделья и однообразия. Без флирта, без заигрывания, зато вполне добродушные. Сам капитан вообще записал меня не то в дочки, не то во внучки. Вот и сейчас, увидев меня, широко улыбнулся и любезно взялся объяснять все, что нас окружало:

— Это порт Пирей, мы сюда заходим нечасто, поскольку с запасами пресной воды тут туго, да и под управлением турок город превратился в... ой, простите, пани!

Я махнула рукой в духе Екатерины II:

— Не стесняйтесь, капитан, я ваших морских терминов не понимаю!

Он хмыкнул и продолжил рассказывать довольно экспрессивно:

— В общем, османы тут порезвились, разрушили все, что могли, разогнали население, так что долгое время здесь даже торговли практически не было. А ведь раньше Афины торговали вином, оливковым маслом, оливками и медом практически со всеми сопредельными странами! Даже в Россию поставляли «деревянное масло» для лампад. А уж какие тут были храмы!

Я с интересом смотрела на город и слушала капитана.

— А вы знаете, пани, что афиняне запрещали вывозить из города смоквы? Считалось, что это подарок богини Деметры, а дар богов вывозить нельзя.

— А что же с оливками? — удивилась я, припомнив знаменитый спор Афины и Посейдона. — Оливковое дерево даровала древним грекам сама Афина-Паллада, но запрета на вывоз масла или оливок никогда не было, или я плохо помню историю Древней Греции?

В ответ капитан только рассмеялся и признал:

— Все так, оливками Афины торговали всегда! Удивительно, но об этом я ни разу не задумался. Вы очень необычно мыслите, пани Марцелина! Кстати, сейчас и смоквы вывозят свободно, так что обещаю вам к ужину корзинку самых спелых и вкусных плодов!

— Ловлю вас на слове, капитан! — улыбнулась я.

Тут капитана отвлекли офицеры, он отошел, а я осталась стоять, любуясь всем, что мог охватить мой взгляд.

В рассветных лучах солнца город выглядел почти призрачно. Где-то вдалеке высилась белые колонны Парфенона, а здесь, в порту, царил деловитый шум: матросы выкатывали на палубу пустые бочки, несли корзины, о чем-то переговаривались с торговцами, возникшими на причале, словно из-под земли.

Я следила за ними, пока меня не отвлек Мещерский. Причем его приближение я ощутила раньше, чем сумела выделить стук шагов в общем шуме. Но не обернулась, не одарила взглядом и сделала вид, что совершенно его не замечаю, пока он сам не заговорил:

— Пани желает познакомиться с городом? Можно устроить прогулку, полюбоваться дворцом короля эллинов, навестить русскую православную миссию...

Я сдержала булькнувший восторг, подняла на Станислава спокойный взгляд и едва слышным шепотом сообщила:

— Пан Крушинский, насколько я помню, поляки — католики!

Он на секунду нахмурился, будто не понимая. Но вот его лоб разгладился, в глазах отразилось смятение, которое тут же пропало. Передо мной снова был щеголеватый поляк и светский повеса:

— Костел здесь тоже найдется, — он белозубо улыбнулся. — Желаете исповедаться и причаститься?

А потом, нагнувшись ближе и понизив голос, тихо добавил:

— Корабельный батюшка не вызывает доверия, вам так не кажется?

— Кажется, — так же тихо шепнула я. И уже громче добавила: — Разумеется, я с радостью загляну в русскую миссию.

Свой ответ я сопроводила милой улыбкой и красноречиво скосила глаза в угол палубы, где стоял тот самый отец Агафон. Перебирая четки, он явно наблюдал за нами.

Это был высокий, худощавый мужчина, на котором сутана болталась, как на швабре. Неразговорчивый и неулыбчивый. Со мной он ни разу не общался, в кают-компании с офицерами не сидел, да и вообще казался нелюдимым, предпочитая проводить время на нижней палубе с матросами.

Но я и сама не горела желанием с ним общаться. Слишком уж пристальным был его взгляд.

Обычно батюшка смотрел в пол. Но каждый раз, когда мы сталкивались в узком проходе или на палубе, он на мгновение прожигал меня острым взглядом из-под густых бровей. А потом спешил пройти мимо, будто само мое присутствие на корабле было чем-то неприятным, нечистым.

Наконец суета с выгрузкой бочек и корзин завершилась, Мещерский предупредил капитана, что мы отправимся в город, и предложил мне руку. Погода в Афинах стояла на удивление теплая, цвел миндаль, за пределами темных жилых кварталов тянулись оливковые рощи.

Мы взяли маленькую двуколку, запряженную грустным осликом, и покатили по неровной каменистой дороге в гору — туда, где призывно белели колонны Парфенона. Впрочем, до вершины мы не добрались — ослик встал, как вкопанный, его хозяин запричитал, бегая вокруг, и мы вышли, вручив старику пару драхм.

— Осталось недалеко, — успокоил Мещерский, заметив, как я разглядываю пыльную улочку, вдоль которой из твердой, как камень, земли пробивались восхитительные пестрые ирисы.

— Я не устала.

Мы прошли еще немного вверх, свернули, сверяясь с простым планом, который начертил на листе один из офицеров, бывавший прежде в Афинах, и вскоре вышли к светло-коричневому зданию из песчаника, украшенному куполом и невысокой колокольней.

— Свято-Троицкий храм, — сказал Станислав, перекрестившись на потускневший металлический крест.

Я повторила его жест и огляделась. Тут было тихо, зелено и абсолютно безлюдно. Впрочем, кажется, в это время должна идти служба?

Мещерский, ни секунды не сомневаясь, повел меня прямо в церковь, не забыв стянуть с головы офицерскую фуражку.

Внутри народу хватало. В полумраке горели свечи, наполняя пространство тяжелым ароматом воска и ладана. С темных икон строго смотрели святые. Невидимый хор заунывно тянул литургию...

Я внезапно вспомнила, что, кажется, уже идет Великий пост, поэтому все вокруг убрано черным, а прихожане одеты во что-то темное и очень скромное.

От насыщенных запахов благовоний у меня разболелась голова. Поэтому я встала позади толпы, ближе к дверям, чтобы хоть так глотнуть свежего воздуха.

— Вы будете здесь? — осведомился Мещерский, поглядывая в сторону аналоя.

— Да, не беспокойтесь обо мне, — ответила ему слабой улыбкой.

— Тогда я отойду на исповедь, Мари. Если устанете, у ворот есть скамья, ждите меня там.

Я молча кивнула.

Сама я на исповедь не собиралась, хотя что-то внутри сжималось, требовало низких поклонов, молитв и вот этого печального пения. Наверное, это были остатки прежней Мари.

Стояла я довольно долго — даже купила пару свечей и передала их к праздничной иконе.

К этому времени пение затихло, с балкончика над входом зазвучало одинокое чтение, все стали перемещаться по храму, и я почувствовала, что мешаю. Потопталась, встала на цыпочки, чтобы глянуть поверх голов, и увидела знакомый мундир в закутке, где стояла очередь.

Желающих исповедаться было много. Я поняла, что мой спутник освободится не скоро, и решила подождать его на скамье.

После тяжелых запахов храма воздух на улице ударил в лицо мягким порывом ветра, ароматом цветов и моря. Заняв место на скамье под раскидистым деревом, я призадумалась.