— И всё?

Управляющий едва заметно замешкался. Его брови дрогнули, но лицо осталось маской вежливого безразличия.

— Простите?

— Его светлость больше ничего не передавал? Ни слов? Ни записки?

— Нет, мисс.

Конечно. Что еще он мог передать? Слова требуют присутствия. Слова требуют взгляда в глаза. А коробка может стоять здесь, немая и дорогая, заменяя собой всё, что Руаль Эдельгейм не смог или не захотел произнести вслух.

Управляющий поклонился снова, развернулся и вышел. Дверь закрылась, отрезав коридор. В комнате снова стало тихо, но теперь эта тишина звенела.

Мелли несколько секунд смотрела на коробку, не двигаясь. Потом медленно повернулась ко мне. Её глаза стали огромными, полными детского восхищения и страха перед неизвестным.

— Госпожа…

— Я тоже её вижу, — мрачно пробурчала я.

— Это от герцога. Это… это подарок! — всхлипнула Мелли. Я видела, как она сгорает от любопытства.

Я перевела взгляд на дверь, за которой растворился силуэт мужчины. Затем снова на коробку. Зачем? Ответ висел в воздухе, плотный и липкий, пахнущий его внезапной вспышкой.

Он понял, что ошибся.

Возможно, он проверил архивы. Убедился, что в роду Моллардов не было сильных даров. Вспомнил слова разгневанной Глории, которую сам же и отверг. Осознал, что единственным «доказательством» моей вины стала упавшая ваза и его собственная паранойя.

И решил загладить вину за свою резкость.

Не словами. Слова для него — это слабость. Признание ошибки требует смирения, а Руаль Эдельгейм не умеет смиряться. Гораздо проще прислать вещь. Вещь имеет цену. Цену можно измерить. Вину можно оплатить.

— Открой, — попросила я.

Мелли просияла, словно подарок предназначался ей. Её руки дрожали, когда она тянулась к ленте.

— Правда? — прошептала она.

— Мы ведь должны узнать, во сколько герцог оценил своё раскаяние, — скрипнула зубами я.

Улыбка горничной дрогнула.

— Может быть, он просто хотел сделать вам приятное? — предположила Мелли.

Мелли осторожно взяла коробку обеими руками. Даже её пальцы, обычно быстрые и ловкие, стали неловкими от благоговения. Она боялась помять бархат, боялась нарушить геометрию узла.

— Здесь, наверное, что-то очень дорогое, — прошептала она. — Сомневаюсь, что герцог посылает дешевые подарки. Я честно… никогда не держала в руках ничего подобного.

Лента скользнула по ткани с тихим шорохом, похожим на вздох. Мелли откинула крышку и замерла.

Потом она ахнула, втянула воздух и прижала свободную руку к груди, словно защищая сердце от внезапного удара.

Внутри, на белом шелке, лежал браслет.

Тонкие звенья из белого золота почти терялись под россыпью бриллиантов. Камни были небольшими, но чистой воды, такой прозрачной, что даже слабый свет лампы преломлялся в них, рассыпаясь холодными искрами. Застежку украшал один камень покрупнее — безупречный, острый, словно капля замерзшей воды, готовая упасть и разбиться.

Украшение не кричало о богатстве. Оно шептало о власти. Никаких тяжелых подвесок, никаких вульгарных массивных звеньев. Браслет выглядел невесомым. Воздушным.

Я сразу поняла замысел.

Герцог учел всё. Он знал, что я лежу. Что тяжелое золото будет давить на запястье, причиняя дискомфорт. Что застежка должна быть простой.

Он думал обо мне. Только не настолько, чтобы прийти самому.

— Боги… — прошептала Мелли. — Госпожа Флорис, вы только посмотрите! Это же бриллианты. Настоящие.

— Думаю, герцог не стал бы присылать стекло, — вздохнула я.

Она осторожно поднесла коробку ближе. Камни вспыхнули, отражая пламя лампы.

— Здесь должно быть целое состояние.

Я тоже так думала. Возможно, этого браслета хватило бы, чтобы оплатить курс лечения у магистра Вейрена. Снять дом. Обеспечить Мелли приданым. Купить кусок земли, где никто не знает фамилии Моллард.

Руаль Эдельгейм мог одним движением руки отдать столько, сколько моя семья не видела годами. И при этом не смог написать два слова: «Прости».

— Там есть записка? — спросила я с надеждой.

Мелли заглянула под крышку, шаря пальцами по шелку.

— Нет.

— Посмотри под подушечкой.

Она приподняла белый шелк. Пусто. Проверила боковые стенки, заглянула под ленту, даже перевернула крышку.

— Ничего, госпожа, — расстроенно произнесла Мелли.

Я кивнула. Внутри меня разливалось странное, холодное спокойствие. Не злость. Усталость.

Мелли опустила коробку.

— Наверное, его светлость решил, что подарок всё скажет сам.

Она посмотрела на меня, пытаясь прочесть мои эмоции. Мой голос звучал слишком ровно для ситуации, которая должна была вызывать восторг или обиду.

Я действительно не злилась. Не так, как несколько часов назад, когда Руаль стоял у моей кровати и спрашивал, не я ли обрушила арку. Тогда внутри всё горело. Хотелось кричать, бросать в него факты, напоминать о мокрой простыне, о боли, о том дне, когда я перестала чувствовать свои ноги.

Теперь жара не было. Осталась только ясность.

Он пытался купить мое молчание. По-своему. Так, как умел. Для него этот браслет означал: «Инцидент исчерпан. Я заплатил. Ты обязана забыть и делать вид, что ничего не случилось!».

Мне даже стало немного неловко за него. Совсем немного. Как становится неловко за ребенка, который пытается задобрить взрослого игрушкой, вместо того чтобы извиниться за разбитую вазу.

— Давайте примерим, — предложила Мелли, уже потянувшись к застежке.

— Не надо.

Мелли замерла.

— Почему? — удивленно спросила она, глядя на перелив камней.

— Я не буду его носить.

— Но он такой красивый. И, наверное, сделан специально для вас. Посмотрите, какой легкий. Он не будет мешать, даже когда вы лежите. Почему вы не хотите его даже примерить…

Я перевела взгляд на браслет. Красивые вещи нравились мне не меньше, чем любой другой женщине. В прошлой жизни я могла часами стоять у витрин ювелирных магазинов, хотя покупать было не на что. В этом мире у меня было несколько материнских украшений, но они исчезли вместе с долгом отца.

Браслет был прекрасен. Мне хотелось почувствовать его прохладу на коже. Посмотреть, как камни играют при движении запястья.

Но если я позволю Мелли застегнуть его сейчас, утром герцог войдет и увидит подарок на моей руке. Он поймет, что сделка состоялась. Что за несколько камней он получил право и дальше обвинять, ранить, сомневаться.

— Потому что он не для меня, — мрачно ответила я.

Мелли нахмурилась.

— На коробке ваше имя.

— Я не об этом.

Она ждала объяснения, её взгляд метался между мной и сверкающими камнями.

— Герцог понял, что был неправ, — сказала я. — Поэтому прислал браслет.

— Значит, он извиняется! — обрадовалась Мелли.

— Нет. Он не извиняется. Он просто прислал браслет, — прошептала я.

— Но разве это не одно и то же?

— Для него, возможно. Браслет ведь не умеет разговаривать…

Мелли опустила глаза и виновато поджала губы.

— Я просто подумала… Он всё-таки выбрал украшение. Не прислал деньги. Не поручил секретарю написать сухую записку. Наверное, он хотел порадовать вас? — заметила Мелли, гладя бархат коробочки.

— Тогда ему стоило спросить, что меня радует.

— А вас не радуют бриллианты?

Я посмотрела на неё. Мелли осеклась, поняв, что сказала лишнее.

— Они красивые. Но мне не нужен браслет вместо извинения.

Она осторожно закрыла крышку. Холодный свет камней исчез, поглощенный черным бархатом.

— Что с ним делать?

— Оставь на столе, — махнула я рукой.

— Вы вернёте его?

— Утром.

Мелли поставила коробку на дальний край прикроватного столика, подальше от края, чтобы случайно не задеть.

— Может быть, вы ещё передумаете, — прошептала она.

— Нет.

— Хотя бы примерьте. Это ведь ничего не значит.

— Для герцога будет значить.

Мелли посмотрела на меня с тревогой.

— Он может обидеться.

— Значит, мы оба переживём неприятное утро, — усмехнулась я.