Пламя свечи на столе вытянулось, став тонким и голубым.

Подсвечник приподнялся над столом. Медленно, плавно.

Мелли ахнула, вжавшись в спинку кресла.

Я почувствовала знакомую холодную нить, натянувшуюся внутри. Под рёбрами. Она вибрировала, отзываясь на мои эмоции. Серебро качнулось, накренилось, и горячий воск пролился на край блюдца, застывая белой каплей.

Руаль протянул руку.

Чёрная чешуя мгновенно покрыла его пальцы и запястье. Он поймал подсвечник в воздухе раньше, чем тот успел перевернуться и опрокинуть свечу на скатерть, и спокойно поставил его на место.

— Я контролировала, — заметила я. Голос был тихим. — Почти…

— Разумеется, — ответил он, убирая чешую. Кожа снова стала гладкой и человеческой.

— Он бы не упал.

— Я ни секунды в этом не сомневался, — с усмешкой продолжал он.

— Тогда зачем поймал?

— Мне нравится мебель в этой комнате. И скатерть. И портьеры, — заметил Руаль. — А еще мне нравится моя жена. И я не хочу, чтобы она пострадала.

Я посмотрела на него.

— А теперь представь себе, дорогой мой муж, если ребенок унаследует этот дар…

Улыбка исчезла с его лица. Стала серьёзной.

— Честно сказать, я молюсь, чтобы он его не унаследовал!

— Когда-то вы говорили иначе, но не мне, — рассмеялась я.

Он осторожно убрал мою руку от пламени свечи. Не схватил. Не сжал. Коснулся двумя пальцами и дождался, пока я сама отодвинусь. Уважая мои границы.

— Я больше не боюсь вашего дара, Флорис, — произнёс он тихо. Так, что слышали только мы. — Я боюсь только того, что однажды он причинит вам боль. Что вы потеряете контроль и навредите себе.

— Поэтому ловишь все подсвечники? — закусила я губу.

— Подсвечники, вазы, люстры и вас.

— Меня особенно часто, — усмехнулась я, глядя на его лицо.

— Вы особенно часто падаете. Или летаете.

— Уже нет.

Я поднялась, опираясь на трость, и сделала несколько шагов к окну. Ноги были крепкими. Мышцы слушались. Но трость придавала мне уверенности.

Руаль не бросился поддерживать. Только шёл рядом. Достаточно близко, чтобы поймать, если ноги подведут, и достаточно далеко, чтобы я чувствовала каждый шаг своим. Чтобы я знала: я иду сама.

На столе зашелестела газета, которую Мелли развернула, пытаясь отвлечься от напряжения момента.

— Здесь про Глорию, — сказала она, не поднимая глаз.

Я остановилась.

Имя Глории Вандер действительно почти исчезло из столичных газет. Сначала публика требовала подробностей скандала. Потом возмущалась обманом. Затем нашла новый скандал, более свежий и пикантный. Я не знаю всех подробностей, но одна дама утверждала, что носит в чреве наследного принца. И это несмотря на почтенный возраст его высочества.

Портреты Глории сняли с афиш театров. Владельцы лучших сцен отказались заключать договоры, боясь испортить репутацию. Мужчины, прежде присылавшие цветы и предложения, один за другим объявили, что были неправильно поняты, и что их интерес был исключительно восторженным, а не брачным.

Глория попыталась принять предложение одного из них, богатого купца.

Он ответил, что собирался жениться на женщине с редчайшим даром, а не на артистке, годами обманывавшей королевскую комиссию и высшее общество.

Теперь она выступала в маленьком театре на окраине города. Без полётов, без магических огней и без драгоценного камня на груди. За деньги, которых едва хватало на жильё и еду.

Вчера её видели в ломбарде.

Она принесла бриллиантовые серьги. Те самые, что дарили ей поклонники.

— У неё ещё много украшений, — заметила Мелли, сворачивая газету.

— Пока много, — отозвался Руаль.

Я посмотрела на него.

— Ты злорадствуешь?

— Нет. Провожу приблизительный расчёт. При нынешних расходах и отсутствии доходов бриллиантов хватит на восемь месяцев, — заметил Руаль. — Если она откажется от экипажа и наймет дешёвую служанку. Но она откажется. Ей нужно сохранять видимость благополучия.

— Тогда семь, — спорила Мелли.

Мелли сложила газету и положила её обратно на стол.

— Мне её почти жаль.

— Мне тоже, — честно призналась я. — Почти.

Но спасать Глорию я не собиралась.

У неё оставались здоровые ноги, красота, имя и талант актрисы. Пусть учится жить без чужого дара. Без иллюзий. Это лучший урок, который может преподнести жизнь.

Я поставила трость возле окна.

За стеклом уже зазеленел сад. Тот самый фонтан, который Руаль когда-то называл самым обычным, сверкал на солнце тысячами брызг. Герцог приказал заменить механизм, сделав его более мощным, но я запретила.

Мне нравились старые неровные струи, нравилась радуга, появляющаяся в брызгах, когда свет падал под определённым углом.

Нравилось помнить день, когда я впервые увидела фонтан после комнаты, потолка и мокрой постели. Когда мир снова стал цветным и объёмным.

Руаль подошёл сзади, но не коснулся.

Я почувствовала его тепло раньше, чем услышала голос. Оно окутывало меня, как невидимое одеяло.

— Устали? — прошептал он.

— Немного, — честно призналась я.

— Позвать Вейрена?

— Нет, — поморщилась я.

— Принести кресло? — настаивал его шепот.

— Нет.

— Взять вас на руки?

Я повернулась к нему.

— Ты специально предлагаешь варианты, от которых я откажусь? Чтобы проверить мою самостоятельность?

— Последний иногда принимаете, — рассмеялся муж.

— Только когда очень устаю. Или когда хочу почувствовать себя маленькой, — сморщила нос я.

— Вчера вы без трости прошли от спальни до библиотеки, — с гордостью заметил он.

— Длинный путь, — согласилась я, вспоминая свое путешествие.

— Они находятся напротив друг друга.

— Но дверь была закрыта. Пришлось обходить через коридор.

— Через коридор длиной в шесть шагов.

— Вот видишь. Почти путешествие. Для меня каждый шаг — это победа, — вздохнула я.

Он улыбнулся.

За последние месяцы я научилась замечать эту улыбку раньше, чем она появлялась полностью. Сначала менялись глаза. Становились светлее, теплее. Потом возле губ возникала едва заметная складка, которую прежний Руаль немедленно уничтожил бы усилием воли, считая проявлением слабости.

Мой муж больше не прятал её от меня.

— Можно? — спросил он.

Я знала, о чём он спрашивает. И всё равно заставила ждать. Совсем немного. Чтобы он понял цену этого разрешения.

— Можно, — прошептала я.

Его ладонь легла на мою талию. Осторожно, словно он всё ещё помнил каждый вскрик, каждую вспышку боли и то, как однажды ушёл, оставив меня на кровати в одиночестве.

Руаль наклонился.

Первое прикосновение губ оказалось почти невесомым. Тёплым. Знакомым. Вкус чая и мяты.

Холодная нить внутри сразу ожила. Откликнулась на эмоцию.

Я почувствовала, как вес тела исчезает. Каблуки оторвались от пола. Сначала на один дюйм. Потом выше. Воздух вокруг стал плотным, поддерживающим.

Руаль крепче обнял меня за талию.

Трость, оставленная возле окна, задрожала и тоже поднялась в воздух, зависнув рядом с нами.

— Руаль, — прошептала я ему в губы.

— Я заметил, — ответил он, едва касаясь губами моих губ.

— Мы опять взлетаем.

— Вы взлетаете. Я стою совершенно неподвижно.

Мои ноги уже не касались пола. Я обвила руками его шею, чувствуя пульсацию его артерий, а он держал меня, явно не собираясь возвращать вниз.

В бирюзовых глазах появились вертикальные зрачки. Дракон проснулся. Дракону нравился мой дар. Особенно это его проявление. Полёт. Но больше всего ему нравилось то, что он просыпался не сам по себе, а от поцелуя. Пока что это странности не смогли найти объяснение.

— Тебе слишком весело, — обвинила я, смеясь.

— Я рад вашим успехам.

— Ты просто пользуешься ситуацией, — проворчала я.

— Исключительно в научных целях. Изучаю физику полёта моей жены.

— И какие выводы сделал старый учёный дракон? — усмехнулась я, понимая, что если бы он меня не держал, то я бы поднялась еще выше.