Теперь мать называла дорогой меня.

Только после того, как больше обратиться оказалось не к кому. Когда все мосты были сожжены, а деньги потрачены.

Я продолжила читать.

Мать писала, что три недели назад ночью спускалась по лестнице. Прислуги в доме почти не осталось. Кухарка ушла из-за невыплаченного жалованья, новая горничная потребовала расчёт, а нанимать новых людей оказалось не на что. Дом пустел, обрастая паутиной и долгами.

Матери захотелось воды.

Она взяла свечу и пошла сама.

На середине лестницы у неё закружилась голова. Старость и стресс сделали своё дело. Нога соскользнула со ступени. Мать упала, ударилась спиной о каменный выступ и больше не смогла подняться.

Свеча выпала из руки. Загорелась дорожка. Огонь перекинулся на портьеру, и, если бы соседский кучер не заметил дым и не поднял тревогу, дом мог сгореть дотла, похоронив под собой последние остатки былого величия Моллардов. Он выломал дверь, когда языки пламени уже вовсю доедали занавески. И спас жить миссис Моллард. Дом спасли чуть позже. Правда, холл изрядно выгорел. И все, чем гордилась мама, все самое лучшее, выставленное «для гостей» было безвозвратно утрачено.

Позвоночник оказался сломан.

Обычный лекарь сумел соединить кости, но ноги оставались неподвижными. Для восстановления требовался сильный маг. Лечение стоило дорого.

Очень дорого.

Мать несколько раз писала Эвелин.

Сначала просила приехать. Потом требовала. Обвиняла её в неблагодарности, напоминала о деньгах, спасённом доме и материнской любви, которую она так щедро раздавала раньше.

Эвелин не приехала.

Она ответила один раз. Сообщила, что муж снова проиграл значительную сумму, детям требуется новая одежда, а поездка в столицу невозможна из-за болезней младшего ребёнка. Денег на лечение у неё тоже нет. Она сама едва сводит концы с концами, перебравшись из столичной резиденции в поместье за пределами столицы. Потому что столичную резиденцию пришлось продать за долги.

Последние строки мать писала другим почерком. Чернила расплылись, будто на бумагу падали слёзы. Или дрожали руки.

Она боялась.

Боялась остаться одна в большом, пустом доме. Боялась боли, которая не стихала ни на минуту. Боялась, что никогда больше не встанет и умрёт в собственной грязи, как когда-то умирала я.

Просила меня приехать. Просила прислать денег.

Напоминала, что она моя мать. Что кровь гуще воды. Что прощение — добродетель истинной леди.

Письмо дрогнуло в моих руках.

Не от жалости.

Где-то глубоко внутри меня отозвалась другая комната. Грязная сорочка, остывшая еда, недоступный стакан воды. Мокрая простыня, которую некому было сменить, потому что мать была занята подсчётом денег. Дверь, за которой мать отдавала мои деньги и мою надежду неблагодарной сестре.

Я ждала, что испытаю радость.

Злорадство.

Торжество справедливости.

Но чувствовала только холодное, почти безразличное спокойствие. Как после долгой болезни, когда жар наконец спадает, оставляя после себя слабость и ясность ума.

Мать получила не наказание.

Она получила возможность понять. Почувствовать на собственной шкуре то, через что прошла я.

Вопрос был лишь в том, воспользуется ли она этой возможностью. Станет ли она лучше? Или просто озлобится ещё сильнее?

— Что она пишет? — тихо спросила Мелли, нарушая тишину.

Я передала ей письмо.

Мелли читала быстро, её глаза бегали по строкам. Её губы задрожали, но не от сочувствия к матери. Дойдя до слов об Эвелин, Мелли несколько раз перечитала абзац, словно не верила своим глазам.

— Любимая дочь даже не приехала, — произнесла она. В голосе звучало недоумение.

— У любимой дочери всегда находились дела поважнее, — равнодушно ответила я.

— А деньги? Она ведь могла хотя бы прислать деньги или… сиделку? — прошептала Мелли.

— У любимой дочери дети. И долги мужа. И никогда нет денег, — вздохнула я. — Эвелин проще купить новое платье, чем поделиться деньгами с родными. И я бы не осуждала это, если бы она не тянула деньги с материнской ренты. И не забрала мои деньги.

Мелли опустила письмо на колени. Посмотрела на меня с тревогой.

— Вы поедете?

Я молчала. Он предлагал мне наказать мать и сестру судом. Но я отказалась. Злость к тому времени уже поутихла, но не прошла. Я помню, как в тот день подошла к окну, глядя на фонтан и подумала о том, что вверяю все это в руки справедливости. И тогда мне стало легче.

Руаль всё это время стоял рядом. Его лицо оставалось непроницаемым, но в бирюзовых глазах появилось знакомое хищное выражение. Оценка ситуации. Поиск угрозы.

— Прикажете подготовить карету? — спросил он.

— Нет.

— Послать Вейрена?

— Нет.

— Деньги?

— Тоже нет.

Он медленно кивнул и улыбнулся.

Не стал убеждать меня быть великодушнее. Не напомнил о родстве. Не произнёс ни слова о том, что хорошая дочь обязана простить мать, несмотря ни на что. Он принял мой выбор как данность, но не без удовольствия.

— Что вы хотите сделать, моя герцогиня? — насмешливо спросил он.

Я села за письменный стол и подтянула к себе чистый лист. Перо легло в пальцы легко, послушно.

«Дорогая мама».

Чернила блеснули на бумаге, чёрные и блестящие.

«Мне жаль, что Эвелин отказалась приехать. Но я уверена, что у неё есть причины. Ты всегда говорила, что её семья и дети важнее всего. Когда-то ты отдала ей деньги, предназначенные для моего лечения, потому что считала: Эвелин они нужнее. Теперь деньги нужны тебе. Попроси Эвелин. Я не приеду и не стану оплачивать лечение. У тебя есть любимая дочь. Пусть она о тебе и позаботится».

Я перечитала написанное.

Рука не дрожала. Сердце билось ровно.

— Всё? — спросил Руаль.

— Нет.

Я взяла второй лист.

На этот раз письмо предназначалось не матери, а столичному агентству, занимавшемуся наймом сиделок и персонала. И быстро написала поручение.

— Вот. Найдите женщину, которая согласится уехать в дом Моллардов, — распорядилась я, обращаясь к секретарю. — Спокойную. Терпеливую. И очень молчаливую.

Секретарь, стоявший в дверях достал блокнот и карандаш.

— Каковы будут её обязанности, ваша светлость?

Я посмотрела на письмо матери, лежащее на столе.

— Первую неделю — только еда, лекарства и наблюдение за состоянием. Если бельё окажется мокрым, менять не сразу. На крики не прибегать. Белье менять раз в день. Лекарства давать не по расписанию, а как придется. Можно один раз в день.

Перо секретаря остановилось над бумагой. Он поднял на меня глаза, но ничего не сказал.

Мелли подняла на меня глаза. В них читался шок.

— Госпожа…

— Пусть подождёт, — продолжила я, чувствуя, как внутри поднимается холодная, твёрдая решимость. — Несколько часов. Столько, сколько ждала я. Не разговаривать с ней. Не слушать жалобы. Не утешать. Через неделю начать нормальный уход.

В комнате повисла тишина. Плотная, звенящая.

— Вы уверены? — спросил Руаль.

Я посмотрела ему в глаза.

— Ты считаешь, что это жестоко?

— Да.

Ответ был честным. Прямым.

Таким же честным, как всё, что он говорил мне после того вечера, когда признался в своих страхах и ошибках.

— Осуждаешь?

Руаль задумался. Нахмурил брови, взвешивая ответ.

— Нет, я восхищен. Я просто пытаюсь представить человека, способного целую неделю не отвечать вашей матери, не реагируя на её крики и манипуляции. Поиск может занять время. Такие люди — большая редкость.

Уголок моего рта дрогнул. Едва заметно.

— Найдём.

— Я распоряжусь предложить двойное жалованье, — решил он. — За вредность. И тройное, если она выдержит миссис Моллард целый месяц.

Секретарь быстро записал, скрывая удивление за профессиональной маской.

Я вернулась к письму матери. Свернула его и положила в конверт.

Гнев всё-таки пришёл. Запоздалый, холодный. Не тот, который заставляет кричать и ломать вещи. Тот, от которого воздух в комнате становится плотнее, а предметы начинают едва заметно дрожать.