— Мы уже одобрили разработку 25-мм зенитной пушки. К чему нам ещё одна, да ещё и меньшего калибра, с меньшей досягаемостью по высоте?

Да, есть такая буква! Вот только ни самой пушки «в железе», ни даже документации на неё ещё не существует. И «наша» двуствольная зенитка в восемь раз превышает будущую 72-К по скорострельности, существенно легче и более чем вдвое быстрее переводится из походного положения в боевое. К тому же, патрон к ней будет унифицирован с авиационной пушкой Волкова-Ярцева, которая пойдёт на вооружение штурмовиков Ил-2.

Честно говоря, ни я, ни мои коллеги по МНИЦ, прибывшие из будущего, даже не ожидали подобного накала страстей из-за, казалось бы, бесспорных решений по улучшению технических возможностей Красной Армии. И дело тут не только в государственном финансировании опытно-конструкторских работ. Советское руководство создало очень действенную систему (держитесь за стулья, господа либералы!) конкуренции между конструкторами и конструкторскими коллективами. Это со времён Хрущёва за внедрение какой-нибудь «рацухи» полагалась чисто условная премия. Конструкторам, конечно, за принятый на вооружение образец боевой техники выплачивали премии более солидные, чем «червонец» или «четвертак». Но всё равно это не идёт ни в какое сравнение со «сталинской» системой поощрения, в рамках которой разработчику полагаются отчисления за каждый выпущенный промышленностью экземпляр будь то пушки, танка, самолёта или даже какого-нибудь токарного станка. И это — не считая, например, Сталинской премии, которая будет учреждена в очень недалёком будущем, и денежного «приложения» к государственным наградам. Так что мы, вывалив документацию на некоторые перспективные «изделия», кое-кому «наступили на хвост», а кому-то, наоборот, подняли благосостояние.

Но Сталин не был бы сам собой, если бы не постарался нормализовать и эту ситуацию. Поскольку нашего участия в разработке той техники, которую мы предложили предкам, полный ноль, то отчисления с неё будет идти на финансирование деятельности МНИЦ. А вознаграждения их настоящим авторам, которые создали бы её только в будущем, урезаются вдвое. Ну, или тем людям, которые «замещают» авторов, ныне не имеющих никакого отношения к конструкторской деятельности. К примеру, для защитного вооружения бомбардировщиков мы предложили наладить производство автоматических пушек НР-23, один из конструкторов которой, Арон Абрамович Рихтер, сейчас учится в аспирантуре МВТУ имени Баумана. Но это вовсе не значит, что Александр Эммануилович Нудельман и Александр Степанович Суранов, которых мы видим «авторами» этой авиапушки, останутся без вознаграждения.

Но вернёмся к нашим баранам. Ну, или барану, которым меня так и подмывает назвать начальника ГАУ.

Чем закончились его выкрутасы? Моей жалобой Сталину и телефонным звонком секретаря ЦК Кулику с приказом всесторонне испытать имеющиеся образцы не только на полигоне, но и в боевых условиях. Во время того же проламывания Линии Маннергейма, которое сейчас в полном разгаре. Благо, «экспериментальных» образцов хватает и для того, и для другого.

Дмитрий Новиков, 18 декабря 1939 года

— Готово, командир, — докладывает Федя.

— Выстрел!

Казённик орудия летит назад, звенит выброшенная гильза, взвывают вентиляторы, отсасывая из боевого отделения пороховые газы, а на месте финского дзота вспухает огненно-снежно-земляной клуб.

— В банку! — хрипит шлемофон искажённым голосом Фёдора.

Ну, тут наводчик моего танка чуть загнул: всё-таки амбразура дзота несколько больше любой консервной банки. А увеличение прицела на дальности всего полкилометра позволяет навести оружие, обладающее ещё и баллистическим вычислителем, так, чтобы положить стомиллиметровый снаряд просто с невиданной для танкистов этого времени точностью. И с невиданной результативностью: дзоты у «фиников» крепкие, помимо четырёх слоёв брёвен, сверху обложены слоем гранита, а потом засыпаны землёй. Так что, если палить не в амбразуру, а проламывать это всё, одним выстрелом никак не обойтись. Даже из нашей пушки, не говоря уж о трёхдюймовых «полковушках» или «сорокопятках» лёгких танков.

Взрыв осколочно-фугасного снаряда внутри древесно-земляной огневой точки уничтожил не только пулемётчика, но и всех, кто был в ней. Так что, когда в атаку поднимутся стрелки, их уже не прижмут к снегу огнём из этого дзота. Но это вовсе не значит, что поблизости нет других: финны тут такого понастроили, что сектора пулемётов, установленных в каждой из таких точек, многократно перекрывается. Причём, маскировка великолепная: порой, даже если пулемёт ведёт огонь, его нельзя обнаружить из-за того, что ствол не выступает из амбразуры. А поскольку многие дзоты построены давно, зачастую на их крышах не только кусты, даже молодые деревца выросли. И амбразуры почти не выступают над уровнем снега.

Так что я медленно, очень медленно поворачиваю башню Т-55, присматриваясь к каждой неровности. Кажется, нашёл.

— Осколочный!

— Есть осколочный, — отозвался заряжающий.

— Фёдор, видишь?

— Кажется, да, — неуверенно отвечает Сивцев. — Тот однобокий кустик?

— Он самый. Примерно на полметра ниже его корней, какая-то очень уж подозрительная щель.

На этот раз Федька промахнулся. Но ещё два выстрела, и щель засыпало обвалившимся грунтом. А вокруг танка начали рваться снаряды. Судя по силе взрывов, трёхдюймовые. Но это — фигня для нашей брони.

— Всё, отходим, — командую я механику-водителю. — Пусть бронезаслонку ДОТа «исушка» ломает.

Финны ведь тоже не дураки. Знают, что их пулемёты и редко встречающиеся казематные пушки нашим «зверям» не помеха, поэтому на время, когда мы занимаемся уничтожением выявленных пулемётных гнёзд и дзотов, просто закрывают амбразуру бетонных укреплений этими самыми стальными заслонками. Их нашим осколочно-фугасным снарядом не пробить. А экипажам ИСУ-122 и ИСУ-152 тоже надо показать командованию и инспекторам, на что их машины пригодны.

Пусть комбриг Борзилов и не торопит нас, но сегодня день рождения товарища Сталина, и он втайне лелеет мечту доложить о прорыве первой полосы ДОТов «Линии Маннергейма» именно в этот день. Поэтому работаем с самого рассвета. Сразу по трём ДОТам и тем полевым сооружениям, что прикрывают подходы к ним.

Честно говоря, финнов мы очень удивили, выслав на нейтральную полосу одну-единственную боевую машину. Да только они не знали, что это такое. Потому и не открывали огня, надеясь на то, что сейчас эта «железяка» с какой-то замысловатой хренью перед ней встанет, подорвавшись на мине. Напрасно ждали. Мины, как противопехотные, так и противотанковые, действительно принялись бабахать. Но не под гусеницами БМР-1, а под минными тралами КМТ-5М, катящимися впереди неё. А вот когда поняли, что хренушки им, и принялись палить из всего стреляющего. От пулемётов до замаскированных позиций противотанковых пушек калибром 37 мм.

Но только и в этом у них получилось всего лишь сплясать модный прибалтийский танец «Обломайтис». Куда этим хлопалкам одолеть броню в 100 миллиметров, доставшуюся БМР от САУ СУ-122–54? Зато наши артразведчики усердно наносили на карты все проявившие себя огневые точки. И когда машина разминирования нагло повернувшись к финнам задом, поползла обратно, проделывая ещё одну безопасную полосу движения, тоже ничего сделать не смогли. Только краску этого монстра поцарапали: с тылу у него броня, конечно, потоньше, но и 45 мм хватает, чтобы защитить моторный отсек. А тех камикадзе, что кинулись, чтобы забросать БМР динамитными шашками, перестреляли из пулемётов, установленных в башенке от БТР-60.

Когда же ко всем бетонно-каменным укреплениям, выбранным для уничтожения, были накатаны широкие полосы, лишённые мин, наши артиллеристы и занялись уничтожением выявленных огневых точек. С помощью наших Т-55. Увы, ни Т-28, ни КВ с прочими Т-100 и СМК, не показали себя достаточными для борьбы даже с дзотами: слабоваты для этого их «трёхдюймовки». Ими только бетонные и каменные надолбы расстреливали на подходах к укрепрайону.