На слове «бобик» вертухайки опять засмеялись самозабвенным радостным смехом.

— Придется обыскать твоего юного любовничка, зерг, — проговорила брюнетка вертухайка, изобразив сожаление, как будто я от этого должен расстроиться.

А я не собирался расстраиваться. Юноша не развалится, если молодая симпатичная бабешка пощупает его за яйца, но тут я заметил, как Аврелий сильно побледнел. Его губы сжались в тонкую нить, а сам он отступил к стене. Я понял, что он готов сопротивляться, невзирая на последствия. А последствия могут быть очень нехорошие. Поднимать руку на охрану — последнее дело, такого не прощают.

— Оставьте пацана в покое, — потребовал я ровным холодным голосом, — Вы же видите, он напуган.

— Оп-па, да ты умеешь говорить, зерг? — вертухайка вздернула бровь, снова сосредоточив внимание на мне, — С чего это ты за него заступаешься?

— Да точно, они педики, — обличительно заявила та, что у турникета, — Ты его не с той стороны проверяла.

Шутка показалась вертухайкам очень удачной. Все дружно грохнули, но та, что меня обыскивала, под моим спокойным уверенным взглядом все-таки решила отступить. Мне вообще-то приходилось людей убивать, думаю, дамочка почуяла вертухайским своим нутром, что рука у меня, если что, не дрогнет. Но я уверен, она все равно не отстанет. Меня, что называется, выбрали объектом для игр.

— Надо будет перепроверить, — согласилась она, отходя в сторону, и добавила жестко, — Пусть идут на работу. Вечером займемся этой сладкой парочкой. Два бобика лучше, чем один.

Усугублять конфронтацию не стал. Собственно, и так позволил себе больше, чем следовало. А ведь я совершенно не представляю, на что способен в этом теле, пока еще совсем чужом, не освоенном. Системное меню не откликается. Ни инвентаря, ни атрибутов, ни вкладки умений и характеристик, ничего. И непонятно, что будет дальше.

Мне доводилось бывать в разных переделках, даже приходилось менять расы, но в чужое тело еще ни разу не попадал. А эти вертухайки вооружены не только дубинками, у каждой на крутом бедре пистолет в ременной кобуре.

Решив отложить забавы до вечера, вертухайки пропустили нас через турникет. Провожаемые липкими и откровенно похотливыми взглядами мы с Аврелием вышли из здания.

— Плохо дело, — шепнул мне юноша, когда мы проходили в уличную дверь, — Они не отстанут.

— Насколько плохо? — я на секунду задержался в дверном проеме.

— Если ты не любитель этого… садо-мазо, то очень плохо.

— Не любитель, — заверил я, — Но по-моему, ты, парень, сильно сгущаешь краски. Дамочки, конечно, дурные, но не настолько…

— Посмотри, какое чудесное утро, Вик, — Аврелий резко сменил тему, как только мы оказались на открытом воздухе, — Люблю смотреть, как солнце поднимается над морем… Вик, не подвисай. Нам надо идти работать.

Он со значением подвигал бровями вверх-вниз. Я и сам понял, что тему он сменил потому, что за дверью стояли другие ожидающие «работники», и Аврелий не хотел обсуждать при них наши мрачноватые перспективы. «Подвис» я по другой причине.

Я думал, что готов ко всему. Я готов был увидеть шахту, в которой каторжане добывают уголь с риском для жизни. Готов к лесоповалу в дремучей тайге, где комары, мошка и гнус жрут тебя живьем. Готов был к болотам, готов к заснеженной тундре, но к этому я был не готов.

Я видел бескрайнее ласковое теплое море. Видел чистое курортное небо с едва заметными перышками облаков. Видел приветливое солнце. А еще я видел мусор. Мусор везде. Морской берег утопал в техногенном мусоре. Само море утопло в пластиковом плавучем мусоре. Я видел огромный сухогруз у причала, вставший под разгрузку. И выгружали из него мусор.

Там в бараке я не придал значения, потому что запах был приглушен стенами закрытого помещения и разбавлен запахом немытых тел. В тамбуре у вертухаек, по всей видимости, стоит какая-то система очистки воздуха. А вот здесь на открытом пространстве запах бьет по ноздрям наотмашь. От него не отвернешься.

Морской бриз гнал с моря вонь разложения, гниения, едкого химического распада и, леший знает, чего еще. Из меня не вышибло слезу с порывом ветра только потому, что это тело к запаху привычно. Оно к запаху притерпелось, реагирует сдержанно.

Аврелий подтолкнул меня, чтобы я занял место в шеренге, и сам встал рядом слева, составив общую живую линию, в которую выстроились работники. Вдоль шеренги шел бригадир, распределявший подневольных по участкам. Делал он это быстро, почти не глядя.

— Ты… ты… ты… и ты, — он указывал на мужчин пальцем, делая пометки в журнале, — Третий участок… ты… ты… ты… ты… четвертый участок.

Мы с Аврелием стояли последними. Дойдя до нас, бригадир кинул быстрый взгляд нам на руки, отметив, что мы зерги.

— Вы двое — на борт, — распорядился он.

Закончив с распределением, бригадир зашел в дверь.

— Пойдем, Вик, — сказал Аврелий, — Бригадир сделает в журнале отметку у вертухаек и выйдет. На глаза ему лучше лишний раз не попадаться.

Он повел меня между мусорных куч по тропинке, протоптанной в мусоре. С каждой минутой я чувствовал себя лучше, но все равно от парня пока отставал.

— Аврелий, давно ты здесь? — спросил я не из интереса, а просто чтобы заставить его немного сбавить шаг.

— Вторая неделя, — ответил он, не останавливаясь, — Нас послали на палубу, потому что мы зерги. Там самая тяжелая работа.

Он сообщил это как нечто само собой разумеющееся, а я отметил для себя, что зергов в этом мире, по все видимости, считают более выносливыми, чем обычных людей, раз отправляют на самую тяжелую работу.

Аврелий прекрасно ориентировался в этих мусорных тропках и лабиринтах. Через пару минут мы уже шли вдоль металлического бока сухогруза с большой надписью «Gloria». Над мачтой развевался британский флаг. Мне становилось все любопытней, в какой части света мы находимся. Пока что я слышал исключительно только русскую речь, но тогда при чем здесь британский флаг и при чем здесь английская королева?

По широкому настильному пандусу поднялись на палубу, заставленную палетами с прессованным мусором. Аврелий сходил к палубной надстройке и принес багор.

— Багром цепляем палету и волочем к пандусу. Там ее принимают и стаскивают на берег, — кратко описал он суть нашей работы.

— А почему не краном?

— Портовые краны давно не работают. А корабельные… Вик, ты не понимаешь, что команде плевать, как мы все разгрузим?

— Теперь понимаю.

Груз на паллетах был не слишком тяжелый, обычный бытовой мусор с преобладанием пластика, но Аврелий сразу задал высокий темп работы. Я думал, к полудню сдохну, однако тело зерга в самом деле оказалось очень выносливым.

Наверное, хорошая потогонка мне как раз и нужна была для того, чтобы быстрее освоить новое тело. Я чувствовал себя все увереннее, работа давалась все легче. К тому времени, как объявили перерыв, я уже таскал палеты как заведенный, и теперь юноша сам за мной едва поспевал.

Нам дали по кружке воды и по миске бурды. Бурда, как пояснил Аврелий, готовится из просроченных продуктов, которые привозят на кораблях вместе с мусором. Узнаю ежовую хватку ее величества. Британская корона всегда старается выжать как можно больше, вкладывая как можно меньше.

С корабельной палубы было видно, что мусор здесь на побережье вываливают давно. Мусором завалено все, куда не кинешь взгляд. Но только часть мусорного полигона обнесена колючей проволокой и оснащена по периметру наблюдательными вышками, на которых дежурят вертухайки с карабинами.

Охраняют только там, где ведется выгрузка. А там, где все завалили и выгружать перестали, видны остатки проржавевшей колючки. Видимо, завалив часть берега, полигон сдвигают вдоль побережья, начиная выгружать мусор туда, где мусорные кучи осели и можно наваливать новым слоем.

Еще я видел, что за пределами охраняемого полигона ходят какие-то люди и роются в кучах мусора. Они даже не боялись приближаться к вышкам на пару сотен метров, видимо, знали, что стрелять по ним не станут. Большинство этих людей выглядели опустившимися, многие пьяно шатались.