Дальний родич Бутурлина Михаил делил просторный двор ещё с парой детей боярский. Вместе жить им было веселей, да и хозяйство вести никто толком не умел, а тут не надо тратиться на кухарок да прочих дворовых. Там же проживала большая семья, где из мужчин был только обезноживший дед, который с печи не слезал, грелся там даже в самую жару. Бабы же вели хозяйство, обстирывали и готовили на всех мужчин. Да и постели им грели, конечно же. За всё это получали малую монету, но главное знали — на этот двор не сунутся ни казаки ни городовые стрельцы ни даже ляхи. Слишком уж много в большом доме с широким гульбищем вооружённых мужчин, не боящихся ни бога ни чёрта и готовых дать отпор кому угодно.

— Василий, — сначала удивился появлению родича Михаил, — Граня, ты ли? Сколько лет не видались-то.

Они никогда не были особо близки, потому что родство их можно охарактеризовать простым выражением седьмая вода на киселе. Но встречались, потому что жили в Москве, а уж родичи, пускай и дальние, завсегда встретятся, даже в таком большом городе. К тому же были они почитай ровесниками, и как все дети боярские служили в конных сотнях. На смотрах в основном и встречались-то. Но война и смута развели их. Граня остался верен московскому престолу, Михаил же предпочёл самозванца в Калуге.

— А я гляжу и думаю, кого это стрельцы ведут мимо нашего двора, — продолжал Михаил.

— Да они провожали меня, — ответил Василий, — я ж Калуги не знаю, не бывал здесь прежде. Вы тут смотрю славно устроились.

Михаил проводил его в просторный терем, прямиком в поварню, где уже суетились бабы, готовя снедь к обеду. Василий, который ещё не завтракал, только слюнки глотал, но виду не подавал. Вот только Михаил был человек неглупый и сразу заметил, что родич голоден, потому и отвёл на поварню.

— Эй, бабы, соберите на стол пока родному мне человеку, — велел он. — Он пока здесь поживёт, место-то есть.

Женщины возражать не стали. Видно не принято здесь было спорить с воеводой, да оно и понятно.

Василия усадили за стол, первым делом выставили горшок со вчерашнего пшённой кашей прямо из печи. Каша оказалась щедро сдобрена салом, и Василий умял её очень быстро. Запивал сбитнем и большой кружки, в которую пожилая женщина всё подливала да подливала, качая головой.

— Разве ж на войне сбитень будет, — говорила она. — Пей, родной, пей, я ещё наварю. Для ратных людей не жалко.

Наконец, когда Василий наелся, Михаил приступил к нему с расспросами. Прямо тут же на поварне, при женщинах.

— Ну так говори уже, Граня, — велел он родичу, — как ты в Калуге оказался? Ты ж за боярского царя Ваську стоял.

— Постоял за него, — кивнул Василий, — подрался с ляхами под Клушином, да и утёк. Решил сюда податься, здесь, говорят, вольница.

— Кому вольница, — невесело усмехнулся Михаила, — а кому и не очень.

— Это как? — удивился Василий.

— Да не важно, — отмахнулся Михаил, решив, видно, что сболтнул лишнего.

А потом был большой обед, ради которого хозяйки расстарались на славу. Поводом послужило обретение Михаилом Бутурлиным товарища и родича, которого все звали не иначе как братом. Ели обильно, несмотря на постный день радовались варёному мясу и каше с салом, но ещё обильней было, конечно же, возлияние. На длинном столе, выставленном в верхней светлице между тарелок и горшков со снедью, гордо высились бутылки вина заморского (и откуда оно тут, в воровском городе, не иначе как от поляков, больше взяться неоткуда), пузатые горшки со ставленым мёдом ну и конечно кувшины с пивом, до которого все были большие охотники в самом начале обеда, когда крепкое пить вроде бы ещё невместно.

Василий пускай и поел перед этим, однако при виде такого пиршества его желудок снова заурчал. После военных харчей да голодовки в несколько дней, последовавшей за бегством из стана князя Скопина, даже смотреть на такое изобилие было страшно. И он взялся за еду, запивая её пивом, с отменным аппетитом, ничем не уступая остальным детям боярским.

Как он понял за столом сидели не только постояльцы большого терема, но и гости, Столько народу, как сидело сейчас за столом, там было никак не разместить, даже если всем войлоки на пол покидать. И даже так все вряд ли влезут. Но видать такие званые обеды здесь были не в новинку, потому что хозяйки споро меняли опустевшие горшки новыми, а кости уносили на двор собакам, у который сегодня был свой пир.

И вот все насытились достаточно, чтобы распустив пояса откинуться на лавках, кто мог. Теперь уже в основном пили, перейдя на ставленый мёд, а после и варёный, который попроще и подешевле будет, а в голову бьёт также крепко. Что ещё надо дворянину после сытного обеда да в хорошей компании. Под медок-то начались и разговоры. Те самые, что нужны были Василию.

— Вокруг царя один ляхи да казаки, — выговаривал один из видных детей боярских Бунай Рукин.

— Татарва ещё, — выкрикнул кто-то с дальнего края стола.

— И татарва, — согласился Бунай. — А нас же, детей боярских, задвигают всюду. Конница у него ляшская, говорят, мы им не чета. В стрельцы князь Трубецкой только своих берёт. Ну а мы как же? На скудном самом содержании, а службу тянем.

Слова его о скудном содержании как-то не вязались с обильным столом, однако возражать Василий, конечно же, не стал.

— Поместья наши оскудели совсем, — подхватил другой дворянин, — крестьяне поразбежались, али позабыли, как оброк платить.

— А у кого поместья под Васькой-царьком, — снова раздался выкрик с дальней стороны стола.

— Верно, — согласился говоривший. — Мы тянем службу, которой ляхи гнушаются, войну ведём, а нам объедки со стола достаются. Вот скажи-ка, воевода, когда ты последний раз к царю зван был?

— Да ещё до Петрова поста, — ответил Михаил мрачным тоном.

— От! — выкрикнул кажется всё тот же горлопан с дальнего края.

— А ты разве не такой же боярин, как Заруцкий с Трубецким? — глянул на него Бунай Рукин. — Отчего ж тогда тебе такое неуважение? Они почитай живут в царёвых палатах, кажен день с царём али царицей видятся, им почёт, а — вот. — Он продемонстрировал Михаилу здоровенный кукиш. — Так выходит, воевода?

Спорить Михаил не решался. Дети боярские были в сильном подпитии и все обиды на «истинного царя», задвигавшего их ради казаков с ляхами, лезли наружу.

— Окружил царь себя ляхами да татарами, — поддержали Буная, — а русскому человеку к нему и хода нет. Какой же он царь после этого?

— Истинный, — осадил болтуна Михаил Бутурлин. — Не Васька-царёк, что на Москве сидит, да не правит дальше стен городских.

— Как же не правит, когда его воевода, у которого родич твой служил, бил нас сколь раз? — возразил ему Бунай. — Князь Скопин широко шагает, с ляхами того и гляди сцепится.

— А говорят помер он, Скопин-то, — раздалось с дальнего края стола. — Али врут?

— Едва он к Господу не отправился, — ответил Василий, видя, что все взоры обратились к нему, — да не попустил Он, выправился князь. Да и побил ляхов.

— Как побил? — удивился Бунай, да и остальные сидевшие за столом дворяне разразились возгласами недоверия. — Разве ж можно их в поле побить-то?

Один лишь Михаил знал, что под Клушиным победа осталась за Скопиным, Василий поведал родичу об этом вкратце, пока женщины готовили обед да собирали на стол.

— Можно, и я тому самовидец живой, — решительно заявил Василий. — Сам рубился с ляхами под Клушиным.

— И многих порубал? — глянул на него с усмешкой Бунай.

— Да чтоб до смерти ни одно, наверное, — честно ответил Василий, — броня у них крепкая, кони добрые, да и сами они рубаки хоть куда. А всё одно сломили мы их, вот что я вам скажу!

— Так уж и сломили, — выдал кто-то из сидящих за столом с явным недоверием.

— А ты на аргамаков погляди, что я на двор привёл, — срезал его Василий. — А ещё могу броню справную показать, да и вот сабля у меня добрая.

Он вынул из ножен дамасской стали саблю, взятую как трофей после боя. Говорить, что поднял её с покойника, убитого ядром, Василий не стал.