Поглядев в её окуляр, я только диву давался. Равновесия, в котором зависло сражение, не было и в помине. Шведы отступали всюду, а кое-где уже и бежали. Я видел, что им бьют в спину всадники поместной конницы, значит, князь Пожарский вместе с Репниным добились успеха, обошли врага с фланга и сейчас громят его.

— Не попустил Господь, — широко перекрестился отец Авраамий, — прав был святейший патриарх наш. Спасена Россия.

Всюду, куда я только не глядел, творился форменный разгром. Шведские боевые порядки рассыпались, словно карточный домик. Многие солдаты бросали оружие и бежали. Кавалеристы пришпоривали коней, спеша покинуть поле проигранного боя.

— В стан свой торопятся, — заметил отец Авраамий. Бывший воевода из дворянского рода Палицыных смыслил в военном деле немало и на советах к его словам прислушивались даже опытные военачальники вроде того же Пожарского или Ляпунова, — ан стана-то ужо и нету. То-то им будет радости видеть погоревшую слободу да телеги обоза пограбленные. Одна беда, лови их нехристей теперь по лесам тверским.

— То уже Барятинского забота, — жёстко усмехнулся я.

Раз тверской воевода не захотел в ополчение вступить и воевать был согласен лишь в своей земле, так пускай сам и ловит теперь разбежавшихся шведов с наёмниками. Правда, вряд ли лишённые обоза, не знающие русского шведы и наёмники станут такой уж серьёзной проблемой. Скорее уж словечко шаромыжник[1] появится лет на двести раньше.

«Бысти у Твери сеча велика, — напишет отец Авраамий в своём совместном с архимандритом Дионисием труде „История в память впредъидущим родом, да не забвенна будут благодеяния Божия, иже показа нам Мати Слова Божия, от всей твари благословенная приснодевая Мария; и како соверши обещание свое к преподобному Сергию, еже яко неотступна буду от обители твоея“, — и даровал в тот день Господь победу воинству христьянскому супротив свейского, кое есть воинство адово, ибо Господа забыли ратные люди и начальные люди его, и ко дьяволу Лютеру, Сатанаилу безбожному, обратившеся». Лучше, наверное, о том тяжком и чудовищно длинном дне и не скажешь.

[1]Шаромыжник (простореч. презрит.). То же, что шаромыга. В 1812 году, когда наполеоновское нашествие в Россию потерпело фиаско, множество замерзающих, оборванных и голодных солдат бывшей наполеоновской армии, отбившихся от своих колонн, бродило по русским деревням в поисках еды и милостыни. При этом они обращались к крестьянам «cher ami», то есть «дорогой друг» (произносится как «шер ами»). Это обращение трансформировалось и превратилось в русское пренебрежительное «шаромыжник»

Первыми ко мне примчались татарские мурзы. Впереди гарцевали на отличных конях, взятых в разграбленном шведском обозе Собака Еникей-мурза и Булай-мурза. Они теперь поглядывали на остальных сверху вниз, и не только потому, что кони у них были более рослые. Эти двое и богатую добычу взяли, и сабли кровью напоили, и потерь не понесли особых. В общем, есть чем кичиться перед менее удачливыми товарищами.

— Мурзы мои, — кажется, я даже произнёс эти слова с интонациями Калина-царя из фильма «Илья-Муромец», — вы хотели себе крови и богатого ясыря. Вот вам, — я широким жестом указал на поле, — берите всякого, кого не повязали наши ратники, с ними же в бой не вступать ни в коем случае. Поняли меня, мурзы?

Татары закивали, но не слишком уверенно. Запрет на стычки с ратниками из-за ясыря им не слишком понравился.

— Да незачем вам с другими спорить будет, — заверил их я. — Глядите сколько свеев разбежалось — всем хватит, ещё и на завтра останется. Гоните их до самого Торжка и дальше. Все они завтра уже будут только ваши! Важных и богатых тащите мне, я могу за иных хороший выкуп дать. С худыми же по своему разуменью поступайте. Хотите — тащите на аркане в Азов, хотите — приколите да бросьте покойника. Чем меньше их до Великого Новгорода дойдёт тем лучше будет. Поняли вы меня, мурзы мои?

Теперь они даже на то, что стали вдруг моими не особенно отреагировали. Больше всего они любили грабить и убивать, а теперь это можно будет делать невозбранно. Войск у врага считай что и нет, лови на аркан да режь кого хочешь, отводи душу. Чего же быть в печали!

Мурзы тут же раскланялись со мной, не слезая в коней, и поспешили к своим людям, чтобы поскорее начать жестокую татарскую потеху — выехать с ними в поле на охоту за рассеянными шведскими солдатами. Именно для этого я держал татар в резерве всю битву, даже во фланговый обход отправил одну лишь поместную конницу и два полка рейтар. Решить исход бой татары не смогли бы, а вот теперь уж развернутся во всю ширь своей жестокой степной души. Вряд ли до Торжка и тем более до Великого Новгорода доберётся хотя бы один из десяти пришедших под Тверь шведских солдат.

Едва убрались мурзы, как их сменил Ляпунов. Ехал он не один, конечно, в сопровождении нескольких дворян из Рязани, и одного очень хорошо знакомого мне человека. Лишённый доспеха, в одном лишь зипуне со следами не то панциря не то юшмана, но при сабле, меж двух поглядывавших на него без приязни детей боярских ехал Василий Бутурлин по прозванию Граня.

— Что ж ты, Граня, — глянул на него я, — был ты мне другом, ляшского короля едва не полонил, служил царю верой и правдой, а теперь вон где оказался.

Ляпунов обстоятельно рассказал мне где и как его люди пленили Граню.

— Ты ведь тоже верой и правдой царю служил, — усмехнулся в ответ Бутурлин, — да только чем он тебе отплатил за это? Вот и я не захотел за такие поминки служить ему, да и подался к тем, кто сильнее был.

— И новгородских купцов из-за этого пограбил, — добавил я, — и здесь же битву Делагарди проиграл.

— Купцы на моей совести, — кивнул Бутурлин, — так ведь ежели бы не я, тот же Делагарди бы их пограбил. Лучше уж когда свой, православный, берёт, а? — Никто его сомнительную шутку не поддержал. — А вот про бой под Тверью, там моей вины нет. Не хотел я вести войско супротив Делагарди, гиблое это дело было, так оно и обернулось. Никто за бояр воевать не захотел. Денежки-то брали, а кровь лить — дудки.

— Каков поп, — ответил я, — таков и приход. Сам знаешь, в каком нестроении у меня войско было, но ведь побили мы ляхов и под Клушиным, и под Смоленском, и под Москвой.

— И про то все помнили, — согласился Бутурлин, — да только помнили и кому какая за всё честь вышла после боя. Кто одесную царя Василия сидел, а кого к другим воеводам за стол усадили.

— Не в месте при царе честь, — отрезал я, и едва не добавил, при таком, каким мой дядюшка был.

— Оно может и так, — пожал плечами Бутурлин, — да на миру вроде этак выходит.

Я бы и дальше мог с ним спорить, вот только не знал, что делать с предателем. Клейма на нём ставить негде, так что вроде место Василию на первой же осине. Да только в этом столетии так вопросы решать нельзя. У него ведь родственник в ополчении, к слову, именно по моему приказу Граня к нему ездил, переманивать в войско детей боярских от второго вора в самую Калугу. Отпустить на все четыре стороны тоже нельзя — он как пить дать попадётся татарам и окажется или убитым или отправится пешком в Азов, а оттуда в Кафу на невольничий рынок. Такой судьбы я ему не хотел.

— Сей человек, — заявил келарь Авраамий, — ко всем винам своим ещё и руку готов был на святейшего патриарха поднять, когда отче Гермоген отказался благословить постриг царя Василия в монахи. Посему судить его надобно не одной лишь мирской мерой, но и духовной.

— В железа его, — махнул рукой я, — на соборе его вину установим по всякой мере, что мирской, что духовной, и там же приговор всей землёй вынесем. Противу земли и веры пошёл ты, Граня, вот и судить тебя сама земля станет.

Те же дворяне во главе с Ляпуновым, кивнувшим мне с явным одобрением, увезли Бутурлина. Даже саблю пока с пояса снимать не стали, знали — не станет он дёргаться и бежать, потому как с участью своей смирился уже.

А вот когда ко мне подъехал Иван Шереметев вместе со своими пленниками, я признаться едва с коня не свалился. Думал, такое бывает только в приключенческих книгах, но нет, как видно, удача в тот день была на нашей стороне целиком и полностью. Потому что посреди отряда конных копейщиков, возглавляемого Шереметевым, ехали верхом трое шведских рейтар в прочных чёрных доспехах. Двое поддерживали третьего, не слишком уверенно сидящего в седле. Наверное, не будь тех двоих, он давно бы свалился. У всех шведов при сёдлах висели пустые ольстры, а у двоих, поддерживавших третьего, и ножен с палашами не было. А вот их едва державшийся в седле товарищ крепко сжимал левой рукой эфес своего оружия, правда, висевшего в ножнах. Правой же он то и дело тянулся к голове, скрежеща латной перчаткой по стали шлема. Приглядевшись, я увидел на воронёной стали отметину от хорошего удара, видимо, из-за него третий рейтар и не мог без посторонней помощи сидеть в седле. Нагрудник его тоже пострадал от удара копьём, но насколько сильно я судить бы не взялся.