Не прошло и недели, как немногочисленные припасы и конский фураж начали подходить к концу. Шведским солдатам и детям боярским Одоевского ещё хватало, хотя и им пришлось затянуть пояса, а вот посоха, обслуживавшая их, уже подчищала запасёнными хлебными корками котлы так что их и мыть не нужно было. Это было их единственное пропитание.
— Конского фуража у нас на две недели, — сообщил Одоевскому дьяк, отвечавший в войске за снабжение вместе со свейским интендантом, — и то ежели упряжных коней одним сеном кормить, а овёс для боевых только оставить, чтобы пополам с тем же сеном давать.
— На одном сене боевые кони много не навоюют, — заметил князь, и дьяк быстро перевёл его слова Мансфельду.
Свейский воевода сидел рядом с князем мрачнее тучи. Его триумф, которым он хотел удивить своего короля, обернулся полным провалом, и теперь запертый в укреплённом лагере, осаждённый неожиданно объединившимися ради борьбы с ним врагами, он вынужден был ждать помощи от короля. Но когда та придёт, и придёт ли вообще, вдруг его величество решит сосредоточиться на севере и пойдёт к Плескову, этого Мансфельд не знал.
— Припасов для ратных людей хватает покуда, — продолжал дьяк и шведский интендант, работавший с ним вместе, подтверждал его слова, говоря то же самое по-немецки Мансфельду, — но посоха уже ест то, что в котлах остаётся после ратников. А остаётся мало. Не бегут только потому, что татарвы опасаются.
Посошные ратники пускай и набраны были из местных, не бежали потому, что отлично понимали, их-то никто считать за людей не станет, православные или нет, а дорога им, ежели к татарину на аркан угодишь, одна — прямиком в Кафу на невольничий рынок. И то, что они не бежали, было проблемой, потому что количество голодных ртов не сокращалось, а толку от посошной рати сейчас, когда армия заперта в лагере, не очень много.
— Можно просто выгнать их, — заметил Мансфельд, — чтобы не кормить.
— Сопротивляться будут, — ответил ему Одоевский. Сейчас уже не до местнических споров, чтобы говорить с ним через Бутурлина-Клепика, когда жизнь на кону о многом забываешь. — А у многих не только ножи припрятаны, но и кистени найдутся и иное какое оружие. Они ж его подбирают после боя да прячут, ратные люди коли находят, лупят посоху за то смертным боем, но те всё едино прячут. Ежели выкидывать начнём посоху из стана, они всё подостают и крови будет немало.
— Настоящие солдаты в два счёта расправятся с этими ополченцами, — отмахнулся от него Мансфельд.
— Да только как бы враг не воспользовался такой заварухой у нас, — возразил ему Одоевский. — Когда у нас внутри стана драка будет, сколько б она ни шла, они и ударить могут. Рать у них конная, будет здесь быстро, а уж, что приметят, коли начнётся чего внутри у нас, в том сомнений нет.
Свейский стан находился под наблюдением татарских разъездов денно и нощно. Пускай и редко, но кое-кто из посохи рисковал сбежать, таким не мешали, и татары старались не упускать редких ясырей.
— Но нельзя же просто сидеть так и дальше, — прорычал Мансфельд. — Мы скоро сожрём все припасы, а кони — фураж, и что делать? Коней жарить? А после друг на друга поглядывать начнём, так что ли?
О том, каково оно бывает в осадах, Мансфельд знал понаслышке, однако уверен был, что большая часть историй, рассказанных ветеранами если и не совсем правда, то недалека от неё. Уж про съеденных коней точно.
— Уходить надо, — кивнул ему Одоевский, — но нашим, русским, манером. Придётся подраться хорошенько, но отобьёмся. Потому как нет у нас выбора, либо уходить и драться как следует, либо сразу татарский аркан на шею накинуть, авось князь Скопин выкупит.
Его-то конечно выкупит, в этом Мансфельд не сомневался, даже если татары заломят цену, а вот за них, шведских лютеран с кальвинистами, никто и ломаного гроша не даст. А отправляться на турецкую галеру гребцом или ещё куда у генерала не было ни малейшего желания.
— И каким же таким русским манером вы уходить хотите? — спросил он у Одоевского.
— Прикроемся возами и пойдём, — ответил тот. — Твои рейтары да мои конные дети боярские станут защищать обоз от наскоков врага. Против нас же рязанские, вологодские да псковские дети боярские, должны мы против них сдюжить. Тем паче кони у нас считай застоялись, их никто не гонял, как рязанцы Ляпунова с татарами. И пока овса для них достаточно. Должны отбиться. Твои же стрельцы да ратники с долгими списами из обоза воевать будут. Они тому обучены ли?
— Обучатся, — вздохнул Мансфельд, — потому как выбора у нас нет. Станут в бою науку постигать, коли надо. Меня другое волнует.
— Пушки, — сразу понял Одоевский, который тоже думал о них. — Их придётся бросить. С орудиями большого государева наряда не уйдём.
А вот это уже всерьёз разозлит его величество. Пушки-то Мансфельд натурально перехватил под Вышним Волочком, городом названия которого он выговорить не смог, как ни пытался. Орудия по весенней распутице надолго застряли в том же Торжке, и на них никто не наложил лапу лишь потому, что добраться не успел вовремя. Генерал вместо того, чтобы усилить охрану обоза своими рейтарами и отослать его дальше, в Великий Новгород, прихватил орудия с собой, решив, что в грядущей борьбе с московитами они ему будут нужнее. И вот как всё оборачивалось — крайне скверно. Но опять же ничего не поделаешь, придётся эти тяжёлые пушки бросать, оставив их московитам.
Наутро следующего дня в укреплённом лагере закипела работа, и конечно же она не осталась незамеченной. Солнце едва миновало полдень, а младший брат рязанского воеводы Захарий Ляпунов прискакал в Торжок с новостью от татар. Прокопий, торчавший по большей части в Торжке, вместе с Иваном Фёдоровичем Хованским и Рощей-Долгоруковым, почти сразу отправил гонца в Рязань, чтобы меньшой брат его собирался и ехал к Торжку. Пока князь Скопин с ополчением под Москвой, здесь, у Торжка, Захарию ничего не грозит, остальные-то воеводы ещё почище него замазаны, а командовать своими людьми Ляпунов предпочитал либо самолично либо доверял это дело меньшому брату. Времена такие, что верить можно только близким родичам да и тем с оглядкой.
— Татары доносят, — сообщил собравшимся в приказной избе воевода Захарий, — что свеи в стане зашевелились. Как будто уходить готовятся.
— Уходить? — рассмеялся Хованский. — Ну так пущай татарва арканы готовит да верёвки подлинней. Пойдут в Крым ясыри!
— Одоевский не дурак, — возразил ему Ляпунов, — да и Мансфельд, свейский воевода, тоже. Раз решили уходить, значит, думают, что смогут отбиться.
— Или же нужда у них такая в стане, — предположил Долгоруков, — что уже нет мочи сидеть дальше. Кони и люди, быть может, скоро у них падать станут.
— Не похоже на то, — покачал головой Захарий Ляпунов. — По вечерам у них в котлах готовят похлёбку по всему стану, и коней они не одним только сеном кормят, но и овсом тож.
Последнее татары узнавали по выкинутому из свейского стана конскому дерьму. По нему вообще можно удивительно много узнать, ежели запачкаться не боишься. Татары вот не боялись, да и иные из опытных детей боярских тоже.
— Раз так, — согласился с меньшим братом Прокопий, — то каверзу какую-то задумали свеи. Ко всему готовыми надо быть и не дать им уйти из стана.
— За то, Прокоп, — усмехнулся Хованский, — ты и отвечаешь перед старшим воеводой.
— За то, Иван Фёдорыч, — покачал головой старший Ляпунов, — все мы отвечаем, а своё дело съезжее я сделал. К свеям в стан и из стана их и мышь не проскочит.
Одёрнутый Хованский нахмурился было, но решил после рассчитаться с наглым дворянином. Пускай Ляпунов и куда ниже него по месту, да только рязанских людей здесь куда поболе нежели псковских, а от Рощи-Долгорукова поддержки ждать уж точно не стоит.
— Ты, Захар, ступай обратно, — велел меньшому брату Прокопий, — и как что ясно станет, шли гонца. Сам же оставайся в поле, ты там нужнее будешь.
Понимая, что старший брат прав, Захарий Ляпунов кинул всем сразу, попрощавшись, и убрался из приказной избы, чтобы поменяв коня на свежего, уже подготовленного по приказу рязанского воеводы, вернуться к своим людям. В поле он и в самом деле нужнее.
