В то же время внутри комплекса кипела работа. Сотни человек и самые совершенные машины трудились для того, чтобы суперпушка смогла выстрелить в колоссального — под стать ей — врага. В казённик орудия кранами опустили семитонный бронебойный снаряд невиданного калибра тридцать один с половиной дюйм. Автомат заряжания протолкнул его в ствол. За снарядом последовал содержащий почти тонну высококлассного пороха заряд. Казённик захлопнулся с громким лязгом. Артиллеристы проверили запирание всех его замков, и лишь после их коротких выкриков: «Замок закрыт»; офицер, отвечавший за заряжание суперпушки, передал в рубку сигнал о готовности к выстрелу.

— Гальванёр, — услышав сигнал, произнёс Годен, — будьте любезны дать наведение.

На обзорный экран наложилась прицельная сетка. По экранам на пультах побежали сведения о силе и направлении ветра, скорости передвижения цели, возможных препятствиях на пути снаряда, и всём прочем, позволяя наводчикам прямо из рубки вводить поправки. Центр прицельной сетки перемещался, пока, наконец, не зафиксировался на груди наступающей твари.

— Есть прицел, — сообщил старший офицер-наводчик. — Вероятность попадания тридцать процентов.

— Шансы неплохи, — кивнул Годен, привыкший к цифрам в десять процентов максимум. — Огонь.

Выстрел суперпушки почувствовали все в Марнии. Урб содрогнулся, словно от землетрясения. Почти во всех домах поразбивались стёкла. Сотни людей на улицах и в помещениях попадали с ног. Все трамваи, спешившие вывезти застрявших в охваченном внезапной бойней порту, посходили с рельсов.

Но всё это меркло по сравнению с колоссальным огненным облаком, вырвавшемся из ствола суперпушки. Семитонный снаряд был отлично виден в небе всем, кто вовремя поднял голову. Онпролетел над урбом, волна турбулентности, идущая за ним, заставила покачнуться дирижабли. Снаряд ударил алмазное оружие прямо в основание шеи, и исчезпочти полностью в последовавшем за столкновением взрыве.

Несколько бесконечно долгих мгновений чудовище продолжало стоять в полный рост. В груди его образовалась здоровенная воронка, голова неизвестно как держалась на крокодильих пастях плеч. А потом монстр словно отдавая дань уважения убившим его врагам, склонил чудовищную башку, уронив её на дыру в груди. Он покачнулся, будто пьяный. Опомнившиеся артиллеристы из уцелевших береговых батарей открыли по нему огонь. Снаряды ударили в развороченную грудь алмазного орудия, и монстр завалился назад.

От его падения поднялось настоящее цунами. Волна обрушилась на Марний со всем гневом стихии. Больше всего досталось многострадальному порту, но и многие кварталы, расположенные дальше от гавани и выше по горе, не избежали разрушений. Жертвы чудовищной атаки алмазного оружия будут подсчитывать ещё долго.

В боевой рубке суперорудия царила почти радостная атмосфера. Первые стрельбы сверхпушки завершились воистину колоссальным успехом.

— Адъютант, — не оборачиваясь, произнёс Годен, — извольте распорядиться насчёт шампанского для присутствующих здесь.

Когда один из молодых людей, стоявших рядом с ним, почти бегом покинул рубку, капитан первого ранга обернулся к остальным.

— Конечно, праздновать в такой момент может показаться несколько циничным, — объяснил он, — однако традициям изменять нельзя. А первые успешные стрельбы принято отмечать именно шампанским.

В рубке пока мало кто осознавал масштаб разрушений, постигших Марний. Те же, кто понимал, ухватились за традицию, чтобы остаться в своём уме. Ведьименно традиции позволяют на войне не лишиться рассудка окончательно. Какими бы циничными они не казались.

Вам когда-нибудь доводилось видеть смущённого орка? Держу пари, что нет, потому что эти зеленокожие мордовороты способны на какие угодно агрессивные эмоции, но уж никак не на смущение. Так же думал и я, пока не увидал сконфуженную мину, которую скроил Карог Гришнак в ответ на мою просьбу. Я прямо кожей ощущал его нежелание отвечать на мои слова и понимал, что ответ орка мне точно не понравится. Сидевший рядом со мной Оцелотти как будто невзначай уронил руку на бедро, откуда оставалось всего полдюйма до револьверной рукоятки. Мне хватило одного быстрого взгляда, чтобы партнёр прекратил выделываться и убрал ладонь обратно на пояс. Я же возвратился к созерцанию самого удивительного зрелища в Афре, да что там — во всей Эрде! Смущённой орочьей физиономии.

Представьте себе на минуточку двухметровую гору мускулов, обтянутых зеленоватой, выцветшей под африйским солнцем кожей, одетую в военный мундир цвета хаки, такой же выцветший, как и шкура орка. Рукава мундира закатаны до локтей, так что видны несколько «украшавших» их шрамов. Ещё пара отметин форменным образом уродуют лицо орка. Один клык сломан, зато второй может похвастаться золотым кольцом — знаком военного вождя. На голове у него красуется алый берет, хорошо, ещё без пера какой-нибудь местной птицы: орки временами — что твои сороки, только дай им волю — нацепят на форму какую-нибудь дрянь и потом твердят, что это сильный тотем, и никак с ним расставаться не желают.

Если вы хорошо представили себе моего собеседника, то теперь понимаете, почему я позволял ему тянуть паузу и просто наслаждался смущённым выражением, написанным на его дикарском лице. Хотя, наверное, если уж быть честным с самим собой до конца, я ещё и не хотел слышать то, что скажет мне Гришнак, и потому не торопил его.

— Не могу, — наконец выдавил из себя Карог, будто ежа родил.

— Почему? — спросил я, глядя на него в упор. Я вынул из нагрудного кармана френча сигару, аккуратно срезал её кончик и выразительно глянул на Гришнака.

Орк вместо ответа тяжко вздохнул, будто десятипудовый камень на плечи забросил, и вынул из подаренной мной коробки сигару. Он чиркнул спичкой, дал той погореть недолго, чтобы табачный дым не портила сера, и только тогда протянул её мне. Я быстро прикурил свою сигару, а Гришнак взялся за свою. Куривший исключительно сигареты Оцелотти присоединился к нам, и вскоре помещение заполнили клубы табачного дыма.

— Я пришёл к тебе, как наёмник к наёмнику, — сказал я, видя, что Гришнак не желает говорить, — принёс твои любимые сигары… Думаешь, легко здесь, посреди проклятой святыми Афры, достать настоящие упманновские сигары с Архипелага? Он, к твоему сведению, по ту сторону океана. А ты говоришь мне «не могу» и даже не желаешь объяснить, почему не можешь. Твою мать, Гришнак, тебе не кажется, что это слишком?

В любой другой момент последняя фраза, сказанная мной, стала бы последней в нашем разговоре. Гришнак, как и любой орк, был вспыльчив и не допускал оскорблений в свой адрес. Но не на сей раз. Вместо того чтобы схватиться за оружие или попросту врезать мне, Гришнак только потупился и поглубже затянулся сигарой. Лёгкие у него, наверное, что твои кузнечные мехи, причём в гномьих кузнях, и глотка не лужёная, а бронированная, потому что никто другой не курил в затяжку крепкие сигары от братьев Упманн.

— Твоего человека забрали дисовцы, — орку снова приходилось буквально выдавливать из себя слова, — я ничего не мог поделать.

— Директорат информации и безопасности заинтересовался наёмником? — прищурил я глаза, не давая Гришнаку отвести взгляд. — С какой это стати?

— Да с такой, — дал-таки выход природной вспыльчивости орк, — что его взяли в бесовом лагере подготовки повстанцев! Он натаскивал бойцов с режимом, которому я тут служу, а это уже политика. Я мог только руками развести! Уж извини, но ради твоего человека я ссориться с нанимателями не буду!

А вот это уже действительно плохо. Я думал, что Миллер в плену у Гришнака, но если его взял ДИСА, то орк и правда мог только глядеть на это.

— Я думал, он ещё у тебя, — сказал я. — Потому и пришёл.

— Да понимаю я всё, — отмахнулся рукой с зажатой в ней сигарой Гришнак. — Но тот рейд полностью курировал ДИСА. Оперативников оттуда было почти столько же, сколько моих людей. Я бы не отдал им просто так твоего человека, но в открытую идти против нанимателя не стану. Мы — наёмники, сам понимаешь.