— Строятся снова, — проговорил Лапси, глядя в зрительную трубу. — Скоро опять пойдут, но нам будет чем их угостить.
Пока московиты с татарами восстанавливали порядок и заново строились для атаки, свеи не сидели сложа руки. Лапси видел, как выравниваются квадраты пикинеров, как занимают свои места мушкетёры. Они прикрывали обоз, откуда уже спешно выкатывали пушки, по приказу Лапси брали самые лёгкие, чтобы как можно скорее вывести на позиции.
— Чего стоим? — спрашивал у товарищей нетерпеливый Разин. — Надо снова бить, покуда не опомнились!
Его поддерживали, оглядывались на Барятинского. Но воевода сидел спокойно, вместе с татарскими мурзами, не давая приказа атаковать.
С другой стороны на него глядел в зрительную трубу Лапси. Полковник был зол как чёрт, у него болела спина и затекли ноги. Он с удовольствием бы устроился на походном стуле, вот только командовать оттуда было решительно невозможно. А устраивать для себя носилки Лапси, конечно, тоже не мог — такое лишь генералу простительно, полковник же, как бы ни мучился, командовать должен с лошадиной спины.
— Проклятье, — процедил он сквозь зубы, — да они не пойдут в атаку. Так и будут тут торчать!
— Вы так считаете? — поинтересовался у него Фердинанд, командир сильно потрёпанного под Хандльплатцем полка упладских мушкетёров.
— Да, будь оно всё проклято! — сунул трубу в чехол, словно шпагу в ножны вложил, Лапси. — Именно так. Пока мы торчим здесь, на том берегу гибнет наш авангард, а мы никак не можем помочь им. Пошлите вестового к Книпхаузену.
Спустя четверть часа если не скорее, вестовой уже прибыл к генералу с сообщением от Лапси.
— Ему можно доверять, — заявил Книпхаузен. — Де ла Вилль, берите всю кавалерию и идите на тот берег. Надо спасать переправившихся.
— Без конного прикрытия пехоте в тылу придётся слишком туго, — возразил француз, однако генерал был непреклонен.
— Ступайте! — рявкнул генерал. — Надо спасать остготладнцев и хаккапелитов!
Пехоту с правого берега было уже не спасти, Книпхаузен с де ла Виллем отлично видели, что с ней сталось. Первые трупы уже плыли по реке вниз по течению.
Хаккапелиты прошли первыми. Лёгким рейтарам не нужны были мостки, чтобы перейти неглубокую Кичку. Выехав на её топкий правый берег, они почти сразу бросались в бой. По мосткам же скакали галопом рейтары, рискуя, однако риск тот бы оправдан. Они неслись спасать товарищей, избиваемых врагом, численно их превосходящим в несколько раз.
Одни лишь хаккапелиты не могли сровнять численность на другом берегу, да и со всеми рейтарами де ла Вилля шведов были меньше. И всё равно их удар хоть и не стал роковым, но стоил конной рати Пожарского много крови. Продававшие свои жизни подороже остготландцы воспряли духом и с новыми силами отбивались от наседавших на них московитов. Кровавая сеча завертелась с новой силой, пожирая новых людей — и свеев, и наёмников, и православных.
Разин уже весь извёлся, глядя на стоявших в нескольких сотнях шагов свеев. Видит око да зуб неймёт! Стоят же рядом, гады, толкни коня, и уже считай рубить можно. Была у Рази добрая пистоля, из неё он ловко с десяти шагов попадал во вражеский шлем, да только всё равно он сабле верил. Пистоля даже самолучшая осечку дать может, а уж сабелька не подведёт.
Пока глядел Разин на свеев, проглядел, как к воеводе и татарским мурзам подъехал гонец от Пожарского. Выслушав его, князь Барятинский поднял руку, и тут же заиграли рожки, трубя атаку.
— Эх, пошла потеха! — выкрикнул Тимоха Разя, доставая-таки трофейную ещё с ляха взятую пистолю. — Сарынь на кичку!
И клич его подхватили другие всадники поместной конницы, скакавшие рядом с лихим сыном боярским, чьего имени-фамилии-прозвания не сыскать в разрядных книгах. Нравился другим ясачный клик Рази, было в нём что-то дикое, отзывавшееся в сердце многих русских. А уж здесь, на реке Кичке он звучал особенно к месту.
Волна всадников поместной конницы и татар обрушилась на стройные боевые порядки свейской пехоты.
Первый ряд пикинеров с какой-то прямо механической заученностью опустился на колено. Казалось, двигаться солдаты начали ещё прежде чем унтера принялись орать команды. Второй и третий ряды вскинули пики к груди. Строй пикинеров, прикрытый на флангах командами мушкетёров, превратился в настоящую крепость. Кое-чему принц Оранский учился и у своих врагов, беря у них лучшее и прививая в своих войсках. И Книпхаузен с Лапси, что воевали под его знамёнами, ту науку впитали ещё в молодости. Теперь их солдаты, что наёмники, что шведы, умело воевали, воплощая её в жизнь.
Вот только московиты и не подумали кидаться с саблями на строй пикинеров. Натурально рейтарским манером они обстреляли пехоту из пистолетов и даже из луков. Татары же по обычаю своему, восходящему ещё ко временами Чингиз-хана, просто засыпали шведский строй стрелами. Пускай от тех и толку было мало, но пускали их татары столько, что даже если одна из ста ранила кого бы то ни было, это уже наносило потери шведам.
— Это ж караколь! — воскликнул Лапси. — Чёртовы московиты готовятся крутить тут натуральный караколь!
И в самом деле, как бы ни хотелось тому же Разе или иным несшимся с криком «Сарынь на кичку!» детям боярским ударить в сабли, приказа никто не нарушил. Они стреляли по свеям из пистолей, иные вместе с татарами пускали стрелы из луков, и отступали, не доскакав до их строя с полсотни саженей,[1] разворачивали коней, уходя на безопасное расстояние.
— Мушкетёры, — велел Лапси, — не спать! Пушки почему молчат? Пикинеры их отлично прикрывают.
Две первых атаки шведы просто прозевали, ожидая, что московиты не в первый, так во второй раз уж точно кинутся в сабли. В сдержанности их и особенно татар никто из шведов никак не мог заподозрить. И потому лишь когда московитские всадники пустили коней в третью атаку, мушкетёры бросились вперёд, а между ровных квадратов пикинерских полурот выкатились полковые пушчонки.
— Вот теперь будет нам потеха, — проговорил себе под нос Разин, видевший, как свеи готовятся встретить их.
Видели это и остальные, вот только никто не дрогнул. Все разом, и татары и тверские дети боярские бросили коней в галоп, чтобы поскорее добраться до врага. И над полем боя оглушительно прогремел подхваченный у Тимохи Рази клич «Сарынь на кичку!».
С этим кличем они прошли сквозь огонь мушкетёров и свейских пушек полкового наряда. Снова пальнули почти в упор по пикинерам и тут же ударили в сабли. Целью их стали бегущие под прикрытие пик мушкетёры и пушечная обслуга. Вокруг пикинерского стоя завертелась смертоносная карусель лихой кавалерийской рубки. Лишённые возможности манёвра свейские солдаты не могли нормально отбиваться от врага. Мушкетёров загнали внутрь построения, где от них не было никакого полку, многие пушки попросту бросили. При них ведь не пушкари были, но обученные солдаты из того же полка, и он спешили спасти свои жизни, а не вверенные их заботам полковые четвертьфунтовки.
— Держаться! — надрывал голос Лапси. — Держать строй!
Офицеры и унтера вторили ему. Им не особо и нужны были его команды, все и так хорошо знали, как воевать. Однако если прежде враг лишь наскакивал на строй пикинеров, то теперь московиты с татарами не спешили отступать для новой атаки. Они носились вокруг строя, рубили саблями по пикам, пытались достать мушкетёров, которые выступали вперёд без команды, чтобы пальнуть по врагу с убойной дистанции. И всё это время московиты вместе с татарами буквально засыпали шведский строй стрелами из луков. Из пистолетов палили редко, мало кто из детей боярских был так ловок в обращении с этим оружием, чтобы перезарядить его на всём скаку. Такому учили рейтар, но всадники поместных сотен себя ими ровней не считали, и на рейтарскую науку глядели косо. Сами, мол, с усами и воевать станем, как привыкли. Но сейчас и этого хватало.
Дворяне и дети боярские из конного войска Пожарского получили свой бой. Он шёл сразу на обоих берегах Кички и кровь людская лилась в её воды, окрашивая тёмно-бурым. Трупы людей валялись на берегу и посреди реки, обмелевшая водами Кичка не могла утащить их вниз по течению. Кони бились в агонии, скакали в панике вращая большими своими глазами, потеряв седоков. У многих скакунов сёдла и крупы были в крови, не понять даже чьей именно — седоков ли, их товарищей или врагов.
