— Ты сердца не держи на нас, княже, — говорили мне, — да только беготня вся эта не для нас. Мы встать можем да обстрелять всякого, кто подойдёт. Хоть бы и татарскую лаву. Коли за рогатками, нам и татарва не страшна. Да твои свеи с долгими списами пока ещё до нас дотопают гусиным шагом, мы их дважды из пищалей перестреляем, как уток.

— Солдаты с долгими списами те же рогатки, — отвечал я, — только ходят сами и таскать их надобности нет. А свеи не просто так пойдут на вас, их пищальники, — так обычно называли шведских мушкетёров, чтобы не ровнять со стрельцами, — будут палить по вам так густо, что и головы не поднимете. А как конница наша налетит, они за пикинерами скроются. Вот так воевать теперь надобно, а не как прежде.

Меня выслушивали, кивали, но дальше этого дело не шло. Стрельцы упорно игнорировали команды, оставаясь на месте. И тогда я принял решение, которое не одобрили ни Пожарский, ни Мосальский, а вот воевавшие со мной прежде Елецкий с Хованским только покивали, соглашаясь. Потому что иного я не видел.

— Всех стрельцов старых приказов, — заявил я утром на совете в воеводской избе, — оставим в Нижнем и по городам раскидаем нести службу вместе с городовыми. Тех же, кто учиться способен, поведём с остальным ополчением. В солдатских полках нового строя в дополнение к сотням ратников с долгими списами будем набирать полусотни пищальников, что воевать по-новому готовы.

— Стрельцы-то, — проговорил Репнин, первым нашедшийся после моих слов, — они ж и уйти после такого могут. Время сейчас смутное, коли приказной голова решит, что не по пути приказу с ополчением, так и уйдут всем приказом.

— Исполать таким, — решительно ответил я. — Нечего кормить тех, кто и во время войны со свеями может уйти, а то и посередь битвы бросить всё и отступить с поля. Войско, которому веры нет, которое татарами подпирать надобно, чтоб не разбежалось, не нужно. Тем более что воевать мы вроде бы собираемся даже не за царя, а за само Отечество как оно есть.

Недовольство мой приказ, зачитанный по всем стрелецким слободам, которыми оброс Нижний Новгород с начала сбора ополчения, вызвал не просто недовольство. Это был настоящий бунт. Дьяков, что читали приказ, где просто выкидывали, а где и били так, что после только зубы по снежной слякоти собирай. Иные слободы заперлись и отказались пускать к себе хоть кого-то. Это был первый настолько серьёзный разлад в ополчении, что решать его мне пришлось самому.

Я ездил по слободам с небольшим отрядом дворян во главе, конечно же, с верным Зенбулатовым. Подъезжал к закрытым воротам и велел барабанить в них, даже если с той стороны грозили из пищали приласкать. Не приласкают, потому что если бы хотели — давно пальнули бы для острастки. Но по князю, да ещё с двором, не решились.

— Никого из ополчения не гоню, — объяснял я приказным и сотенным головам, что выходили, чтобы выслушать меня. — Но война для нас новая, и ежели вы учиться ей не желаете, так и несите службу по-старому, как привычно. В городах, тамошних стрельцов вами укрепим, потому как на них надежда невеликая, а с вами вместе оборонять города от врага будет куда проще.

— Ты нам мёду в яд не лей, — подчас отвечали мне головы, — от войска отставляешь, по городам приказы раскидываешь, с городовыми стрельцами нас, приказных ровняешь.

— А что делать с вами ещё? — спрашивал в ответ я. — Раз желаете воевать по-старому, так только в городах и остаётся. Ну или коли осада выпадет того же Новгорода Великого или Пскова, что готов уже третьему вору крест целовать, тогда соберу приказы, посажу в закопи да туры,[1] из них вы воевать умеете.

Мрачно молчали стрелецкие головы, да нечего им возразить было.

— Враг нас в поле гнать станет, — продолжал я, — а в поле супротив него манёвр нужен, вы же манёвру учиться не желаете. Стоять на месте против татар да ляхов с литвою можно, противу свейской армии, не выйдет уже.

Ещё мрачней становились стрелецкие головы, да снова говорить ничего не говорили. Против шведов не воевали со времён Грозного, а тогда шведы были совсем не те, что сейчас, пожиже.

— Назавтра всех, — объявлял я перед тем как уехать, — всех, кто недоволен мной, приглашаю в воеводскую избу говорить без мест. Ежели кто не желает дале под началом моим в ополчении быть, пускай уходит, никакой кары и вины ему за это не будет, пускай бы и это сам приказной голова со всем приказом уйдёт.

На следующий день, с самого утра, я едва успел завтрак проглотить под присмотром Зенбулатова, который обратился в мою мамку, следя, чтобы я ел и хотя бы четыре часа спал, в воеводскую избу заявились приказные головы. Бородатые, в красивых кафтанах, с шитыми золотом поясами, все при саблях в дорогих ножнах и с рукоятками, украшенными костью и камнями.

— Ну натурально бояре, — рассмеялся я, глядя на них, переминающихся с ноги на ногу, не желая начинать говорить разговор. — Да не те, что в Москве сидят, — добавил я, понимая, что словом боярин сейчас друг друга ругают ругательски, — а те, что войска Грозного на Казань с Астраханью да на Полоцк водили.

Стрелецкие головы улыбались натянуто, шутка-то не бог весть какая, но раз шутит князь да ещё и воевода стоять с постными минами не стоит.

— Говорите, с чем пришли, — решительно заявил я. — Недосуг мне долго с вами говорить, в других делах тону, как в пучине морской.

Тут я ничуть не кривил душой, потому что дел с каждым днём только прибавлялось, и казалось, сколько их не переделай, сколько не реши, а поток новых и не думал иссякать.

— Рассылай наши приказы по городам, княже, — заявил мне стрелецкий голова из Шуи Фёдор Каблуков, — стары мы, чтоб по-новому воевать, а отчизне послужить ещё можем. Кои люди у нас из приказов желают из стрельцов в солдаты переверстаться, тем мы мешать не станем, на то приговор наш общий. Запретили даже отцам да братьям старшим детям их да меньших братьям преграду в том чинить.

— Благодарствую вам, господа головы приказные, — поднялся я на ноги и поклонился им. Стрельцы стали ещё неуверенней переминаться с ноги на ногу, чувствуя в моих словах и особенно в показном поклоне какой-то подвох, тайную издёвку, но я поспешил развеять их опасения: — Благодарность моя вам от всей души и поклон низкий за то, что не стали вы учинять смуту в ополчении нашем. Смута малая опасна так же как и великая. А коли готовы служить отчизне так, как умеете, за то и поклон мой вам от всего народа и от меня, воеводы.

Распрощавшись, стрелецкие головы поспешили покинуть воеводскую избу. Конечно, распределять по городам их будут довольно долго, но и сборы приказов дело небыстрое, так что готовиться к дроблению надо заранее, чтобы определить самим кому куда отправиться, когда в слободу придёт дьяк с грамоткой.

[1]Тур (тура, габион; франц. gabion от итал. gabbione — большая клетка), в фортификации цилиндрическая корзина без дна, сплетённая из хвороста и кольев, в которую засыпалась и утрамбовывалась земля. Поставленные в ряд туры применялись в качестве укрытия, стены, от пуль и снарядов противника. Также использовались для устройства насыпных укреплений (устанавливались под наклоном внутрь насыпи)

Когда же они ушли, ко забежал Репнин, тут же велев затворив за собой дверь. Это было настолько на него непохоже, что я не успел удивиться. Репнин же подошёл к столу и склонившись прямо к моему уху проговорил:

— Тебя воевода Иван Ульянов хочет видеть, — не очень понятно высказался он. — Говорит, дело у него до тебя.

— И какое дело у этого Ульянова ко мне может быть? — не понял я.

— Ты на тот год продал аглицким немцам через ихнего начального человека в Москве, Горсея, пушную казну, — ответил Репнин, — а теперь Ульянов с тобой вести дело желает, потому как ты всё по чести оценил и товара ни единого пупка не утаил.

Я отлично помнил большую меховую сделку, которую провёл перед самым началом Смоленского похода, позволившую мне оплатить наёмников Делагарди. Но как связан английский лорд Горсей, глава Московской компании, купивший их у меня, с неким Иваном Ульяновым я решительно не взять в толк, что и высказал Репнину.