Хованский зло глянул на новгородского воеводу, сам он своих немногих детей боярских в поле выводить не хотел ещё сильнее чем король свою конницу. Однако теперь вынужден был подчиниться.
Вести детей боярских из Пскова и Новгорода выпало, конечно же, Бутурлиным. Не особо горели они желанием вести людей на поле, но приказа нарушить не могли, лишь выполняли его со всей леностью, какую могли себе позволить. Бутурлин-Клепик с новгородцами пошёл на левый фланг, Граня же — на правый. Они держали людей позади осадных щитов, понимая, что успеют кинуть их наперерез вышедшим из-за гуляй-города воровским казакам да детям боярским. И всё равно тяжёлые снаряды затинных пищалей и пушечные ядра нет-нет да и врезались в нестройные ряды конных сотен, убивая и калеча людей и коней. Но не настолько часто, чтобы поколебать их.
Все ждали вражеской контратаки, и дождались. Сперва замолчали пушки с затинными пищалями, лишь стрельцы продолжали ураганный обстрел осадных щитов. Но это стало сигналом для обоих Бутурлиных. И Граня, и Клепик, не сговариваясь, почти одновременно выхватили сабли и бросили людей вперёд. Наперерез скачущим уже из-за гуляй-города воровским казакам Заруцкого и детям боярским Ивана Плеещева.
Рубка завязалась жестокая. Казаки и дети боярские не щадили друг друга, рубились саблями, стреляли из луков, куда реже из пистолетов, прямо в упор — лицо или в грудь, чтоб наверняка свалить супротивника. Кони плясали и кусались в ярости. Всадники сталкивались, наносили удары, почти не разъезжаясь, тут же схватывались с другими. Били в спину — не до благородства сейчас, главное, убить врага, а уж как — не важно. И самому в живых остаться, что куда важней.
Пока на флангах сошлись две конных лавы пехота продолжала движение к проломам в стенах гуляй-города. Останавливаться нельзя, станешь лёгкой мишенью для полковых пушек и затинных пищалей, а от обычных и осадные щиты прикроют. Солдаты в первых рядах наваливались на мантелеты всем весом, переставляли усталые ноги, их сменяли товарищи, лишь бы не замедлить движения, не стать неподвижной, слишком удобной целью для врага, целью. А уж меткость московитов шведы уже оценили в полной мере. За каждым осадным щитом тянулся след мёртвых тел и отползающих в тыл раненных. В ответ стреляли редко, стараясь не высовываться из-за щитов, чтобы не схлопотать пулю от только и ждущих этого московитских стрельцов.
— Напирай! — вопил дурным голосом Андрей Просовецкий. — Напирай на них! Вперёд, браты-атаманы! Рубай их! Рубай!
И сам не отставал от своих слов. Сабля его не знала устали. Он уже точно срубил двух вражьих детей боярских, с третьим сошёлся, да не сумел достать его. Сходится и с другими, но только сабли звенели, достать, рубануть от души, не вышло.
— Напирай! — повторял он, понукая коня, заставляя его снова и снова кидаться на врага.
Надо было прорваться через предавшихся свеям псковских и новгородских дворян да детей боярских, наброситься на пеших ратников. Пускай их долгие списы не дадут добраться до мяса, но главное встанут проклятущие осадные щиты, станут мишенью для затинщиков и пушкарей гуляй-города. А они близко уже, очень близко. И пары хороших залпов хватит, чтобы атака вражеская захлебнулась кровью. Но для этого надобно прорваться, своей кровью купить эти чёртовы сажени, отделяющие их от вражеских пешцев. Но и враг дорого платил за то, чтобы не пустить туда казаков да детей боярских, принесших присягу новому истинному царю Дмитрию.
И тут как гром с боков обоих конных схваток прозвучал хорошо знакомый уже всем на севере Руси клич: «Hakkaa päälle!», и почти сразу его перерыл сухой треск пистолетных выстрелов. Финские всадники королевской армии были вооружены как надо, каждый имел по паре пистолетов, которые и разрядил себя, считай, в упор по увлёкшимся рубкой попыткой прорыва воровским казакам и детям боярским. Финны не кричали «Царёв Дмитриев!» или «Новгород!» или «Псков!», не было им надобности отличать врагов от друзей. Они рубили без разбору, бой он всё спишет. Их внезапная атака с обоих флангов на отряды братьев Просовецких и воеводы Плещеева не просто поставила крест на попытке прорыва к шведской пехоте. Удар нескольких сотен всадников на свежих конях оказался сокрушителен. Казаки и дети боярские, верные царю Дмитрию, бросились под защиту гуляй-города. Их не преследовали, никому не хотелось угодить под залп полковых пушек и затинных пищалей.
— Это разгром, господа, — решительно заявил король, опуская зрительную трубу. — Осталось лишь взять вагенбург и мы не оставим от вражеского войска камня на камне.
Генерал Горн же думал, что будь против них не Заруцкий с Трубецким, но князь Скопин-Шуйский, он смог бы перевернуть всё вверх дном и выиграть сражение, или хотя бы избежать поражения, как ему удалось при Клушине. Вот только у нынешних врагов его величества вряд ли достанет хватки выдумать какой-нибудь трюк, который поможет им. Как бы чванливо ни звучали слова короля, но в этот раз он по всей видимости прав. Кажется, также думали и воеводы союзников, теперь почти с огорчением глядевшие на вагенбург, к которому всё ближе подкатывались осадные щиты.
— Первые, кто из-за них полезет, покойники, — мрачно предрёк Одоевский. — Пальнут пушки дробом, а с ними стрельцы да затинщики — и поминай, как звали.
— Потому и платят таким, — ответил ему Горн, — втрое больше, нежели остальным. Не всякая пуля, даже в упор, убивает, а серебро им платят всегда, даже если за счёт остальных.
— Лихие ребята, — невесело усмехнулся Одоевский, — да только в расход они короля не введут.
Как только осадные щиты упали, и пехота ринулась в атаку на проломы, те буквально вспыхнули пламенем сотен выстрелов. Вагенбург снова окутался дымом, скрывшим всю битву. Какой ад творился там сейчас оставалось только гадать.
— Горн, — обратился король к генералу, — хаккапелиты успели отдохнуть после своей прогулки?
— Думаю, вполне, ваше величество, — кивнул тот. — Они готовы снова нанести удар по вашему приказу.
— Пускай загонят вражескую конницу обратно в город, — велел король. — Никто не должен прикрывать отступление пехоты из вагенбурга, когда тот падёт.
Ну и конечно же именно хаккапелитам выпадет честь добивать бегущих к Гдову стрельцов. Но говорить об этом пока рано, хотя и король, и генерал это отлично понимали.
Это решение едва не стало фатальным для его величества. Стоило только ему отослать почти всех хаккапелитов в атаку в тыл вражескому вагенбургу, как из собственного тыла примчался гонец на взмыленной лошади.
— Ваше королевское величество, — едва не падая с седла выпалил он, — враг в тылу. Несколько сотен конных. Идут быстрой рысью. Порубили несколько разъездов. Меня отправили доложить, дали трёх коней, двух загнал.
— Молодец, — кивнул ему король, и велел адъютанту. — Проводите его в лагерь, дайте тёплого вина, пускай отдохнёт.
После обернулся к Горну, и по взгляду его величества, генерал понял — ничего хорошего он сейчас не услышит. Так оно и вышло.
— Принимайте командование, Эверт, — бросил король. — Боевого коня мне и доспехи. Я сам поведу рейтар и союзных дворян на отражение этой атаки.
Горн понимал, отговаривать короля бесполезно, он просто прикажет ему замолчать и выполнять приказ, и придётся подчиниться.
Дьяк быстро перевёл слова короля Одоевскому с Хованским, и те также велели подать им боевых коней. Доспехи воеводы уже носили на себе. Отставать от короля и друг от друга они не собирались.
Всадники воеводы Григория Рощи Долгорукова (а в тыл свеям ударил именно он) задержались лишь для того, чтобы обойти свейский стан, а после сменить коней на боевых. Не на полузагнанных же меринах в бой идти. Те уже спотыкаются от усталости, так гнали их вологодские дети боярские, которых он повёл в этот поход. Нанятые татары божились своим Аллахом и Магометом, что всех, кого русские не порубали из свейских разъездов, они арканами переловили. Да выходит не всех, то ли сбрехали татары, то ли просто упустили да сами того не заметили. Теперь уже и не важно. Застать врага совсем уж врасплох не удалось.
