— Тащи их в свободный дом, — велел я, а после обратился к Хованскому. Князь, конечно, тоже приехал к воротам поглядеть на возвращение отряда Бутурлина. — Дом тот крепко стереги. Побольше людей поставь в стражу, и лучше всего стрельцов. Они караульное дело хорошо знают.

— Думаешь сбечь могут? — удивился князь.

— Думаю, в дом тот и красного петуха подпустить народ может, — ответил я. — Ты глянь, уже собираются.

Местные, и правда, подтягивались к Днепровским воротам, и лица у всех были совсем недружелюбные. Останься в городе побольше населения, казаков могли бы попытаться отбить, чтобы тут же, на месте, свершить правосудие так, как понимает его толпа. Но казачье владычество пережило слишком мало — вообще в городе и пяти десятков жителей теперь не набралось бы, и потому им оставалось только мрачно глядеть исподлобья.

— Завтра, народ православный! — выкрикнул я, обращаясь к ним. — После первого колокола идите сюда, к воротам. Этого вора, — махнул я плетью в сторону Нелюбовича, — на кол посадят, а остальных на воротах повесим. Пускай на солнце посушатся, всем ворам в назидание.

Никогда прежде не доводилось присутствовать при казни, и не скажу, что и в тот раз я испытал какие-либо чувства кроме гадливости что ли. Мне были откровенно противны казаки, захваченные отрядом Бутурлина и хотелось как можно скорее разделаться с ними, вот только потом не останется отговорок, придётся выступать на Смоленск.

Ранним утром там уже собралось, наверное, всё уцелевшее население Дорогобужа. Весть о скорой казни разнеслась по округе, потому что поглядеть пришло куда больше полусотни выживших в городе после польской власти. Да и вид у многих пришедших был откровенно крестьянский — лапти, рубахи, залатанные штаны и непременные онучи. К ним прилагались длинные волосы, таких даже стриженные под горшок слобожане не носят и нечёсаные бороды. Конечно, их никто не гнал, всем же хочется поглядеть на то как будут мучителей округи казнить.

Для начала всё подготовили к тому, чтобы посадить на кол Нелюбовича. Я думал, что кол поставят вертикально, рядом лестницу, а потом ротмистра буквально насадят на него, смазав прежде кол бараньим жиром. Где-то читал про это, но где именно, уже не вспомню. На самом деле всё происходило совсем не так. Это была целая церемония, и не скажу что наблюдать за ней было особенно приятно.

Описывать в подробностях не стану, скажу лишь, что Нелюбовича уложили на землю, а после четвёркой коней буквально натянули известным местом на остро заточенный кол, который лежал рядом. Казацкий ротмистр сперва крепился, даже шутил что это казнь родовая, казацкая, однако когда дошло до дела, сорвался на крик и попытался освободиться. Конечно же, у него ничего не вышло, и экзекуция прошла под его истошные вопли. Хотя тут бы кто угодно орал от боли, покуда голос не сорвёт. Когда по мнению приводивших в исполнение приговор стрельцов Нелюбович уже достаточно крепко был насажен на кол, лошадей распрягли и кол поставили вертикально в специально вырытую неглубокую яму, забросав со всех сторон землёй, чтобы стоял покрепче. К тому времени казацкий ротмистр давно уже сорвал голос и лишь стонал и хрипел от боли, даже не дёргался особо.

— Крепкий малый этот казак, — выдал сидевший в седле рядом со мной Хованский. — Бьюсь об заклад, что он продержится до тех пор, когда у него конец кола из груди выйдет.

Мне не хотелось принимать такой заклад. Наверное, не стал я ещё человеком семнадцатого века, чтобы вот так шутить, глядя как человек, каким бы он ни был, умирает страшной, мучительной смертью, да ещё и по моему приговору.

С повешеньем справились быстрее. Верёвки и петли для оставшихся казаков были готовы. Их поставили на длинную лавку и по взмаху руки Хованского, на правах временного дорогобужского воеводы командовавшего казнью, выбили её у них из-под ног.

— Веселого трепака сплясали казачки, — снова рассмеялся Хованский, но глянув на меня решил не продолжать шуток. Видимо, весь мрачный вид мой к этому не располагал.

Как только управились с вешаньем, я развернул коня и направил его к воеводской усадьбе.

Мрачные мысли преследовали меня не только из-за казни. Пора было отдавать приказ о выступлении на Смоленск. Но мне было страшно, чудовищно страшно, до дрожи в коленках. До Клушина я не понимал, что такое война этого столетия, не верилось что меня могут убить или ранить. Но побывав в этом аду, я отчаянно не хотел возвращаться обратно. В эту проклятую круговерть стали и крови. Я потому на штурм стен Дорогобужа решил отправиться, чтобы хоть как-то унять собственный страх. Не вышло, потому что не было штурма. Однако вот также запросто сбить осаждавшую Смоленск армию Сигизмунда не получится и сражение то будет куда круче Клушина. А вот удастся ли победить, не знаю. Это князь Скопин-Шуйский, как подсказывала его собственная память, не проиграл ни одного сражения. Но я-то не он, откуда взяться полководческим талантам у обывателя да ещё и жившего через пять с лишним сотен лет… От всего этого голова кругом шла, хотелось сказаться больным и убраться в Москву, а ещё лучше в своё поместье. Но этого мне не простят — ни воеводы, ни солдаты, ни народ, но самое главное я сам себе этого не прощу.

С такими вот мыслями начал я военный совет. Не самые лучшие, но какие уж есть… Других в голове не водилось, что самое неприятное.

— Ильин день послезавтра, — высказался я, — но ждать его не будет. Иван Андреич, войско готово к выходу?

— Только коней запрячь, — ответил тот, пребывавший после казни в приподнятом настроении. Даже как-то неприятно было смотреть на него.

— Тогда вели трубить сбор, — как в омут с головой бросился я, — до полудня первые отряды должны покинуть город.

К вечеру уйдут последние, и в Дорогобуже останется только сотня стрельцов под началом воеводы Адаурова. Отбиться от летучих отрядов, вроде казаков посаженного на кол Нелюбовича, они вполне смогут, тем более что я оставил в городе все пушки, что тут находились да и пороха взял не так и много. А серьёзную осаду им вряд ли кто-то устроит, теперь Дорогобуж находился в глубоком тылу.

До Смоленска и следовательно до скорого сражения оставалось немногим больше одного дневного перехода.

[1] 22 июля по юлианскому календарю XVII века

К Смоленску

Весть о том, что московитское войско покинуло Дорогобуж и двинулось наконец на выручку Смоленску, достигла ставки польского короля почти одновременно с передовыми отрядами этого самого войска. Князь Хованский занял позиции почти на виду у запорожцев, и принялся окапываться и строить острожки с засеками, размещая там стрельцов. Уж их-то князь Скопин отсыпал ему щедро, наверное, почти всех, что у него были выдал. А Хованский и рад, укреплял собственный стан, перерыл землю словно крот, обтыкав всё рогатками, перегородив дороги засеками и понастроил малых крепостиц. Пушек у него тоже довольно было, а потому оборониться мог если не от всего королевского войска, то уж от тех частей его, что могли против него выставить, точно.

— Раз мы не сумели перехватить Хованского, — настаивал на военном совете Жолкевский, — то надо обойти его укреплённый лагерь и ударить по московитской армии на марше. Лучше всего застать их на переправе, тогда можно будет нанести московитам максимальные amissio.[1]

— И где же по мысли пана гетмана польного лучше всего ударить по московитам? — поинтересовался у него король с видимым пренебрежением.

— На Соловьёвом перевозе, — ответил, не обратив на королевский тон, Жолкевский. — Это большая переправа через Днепр, она отняла у моей армии почти половину дня. Войско же князя Скопина будет переправляться ещё больше ввиду его большей численности и меньшей мобильности. Да и вообще, — добавил гетман, — он как будто боится сражаться с нами в поле после Клушина.

— Недооценивать противника бывает слишком опасно, — покачал головой Сапега.