— Я ведь отчего копьё, коим короля свейского поразил, — снова начал издалека, но как бы с другой стороны Шереметев, — целым сохранил. Не на врага оно было, а тебе в спину им целил. Всё время дрался ты рядом со мной, а я всё отстать норовил да половчей его тебе загнать меж лопаток. Битва бы всё списала.

— И отчего же, — прервал я молчание, надолго повисшее после признания Ивана Шереметева, — решил ты не меня в спину, но свейского короля в грудь ударить?

— Да уж больно он ретив был, — пожал плечами Шереметев.

Он так глядел на меня, будто думал, что я прямо сейчас выхвачу саблю и снесу ему голову. Не то, чтобы мне такая мысль не приходила в голову, но я сразу же отбросил её, ведь убивать даже открывшегося предателя вот так нельзя. После проблем будет куда больше, нежели он мне создать их может.

— Ловок был тот король свейский, — продолжил Шереметев, видя, что я прямо сейчас убивать его не собираюсь. — Вот оно как-то само собой и вышло, что я его копьём, что на тебя готовил, и ударил в грудь. Ну и после саблей по шлему.

— Почему же решил исповедаться в грехе своём отцу Авраамию? — продолжал допытываться я. — Ведь понимал же, не дурной, что от мне обо всём доложит.

— На тайну исповеди полагался, — во взгляде Шереметева, брошенном в сторону отца келаря сверкнул гнев, — а оно вона как вышло.

— Само собой, — почти рассмеялся ему лицо отец Авраамий. — Да пришёл ты ко мне потому, сыне Иван, что стал я осторожно расспросы среди конных копейщиков учинять насчёт тебя и копья твоего. Вот и испужался ты, что выведу тебя на чистую воду и примчался якобы исповедаться, чтоб уста мне тайной исповеди запечатать. Да только того не ведаешь, что коли исповедь не от сердца идёт, а с корыстным умыслом, то нет никакой тайны в ней и священник ничем не связан.

— А всё ж не стал ты сам ничего князю говорить, — напустился на него Шереметев, — меня заставил.

— Ежели б ты, сыне Иван, запираться стал, — пожал плечами отец Авраамий, — так и сам бы поведал всё. Но ведь и ты, покуда не было меня, сбежать мог, а остался. Отчего же так?

— Грех на мне великий, — тяжко вздохнул Шереметев, — и бежать с таким грузом из ополчения, значит, на весь род на ещё большую тень уронить, нежели дядька, что в Кремле со свейским воеводой сидит и подмётные письма нам с Василием шлёт оттуда. Он это Василия надоумил, а тот меня подговорил устроить убийство твоё, Михаил Васильич. Мол, как порядок-то на землю русскую вернётся, не посчитается никто после Земского собора с честью, в ополчении заслуженной, всё припомнят нам. Потому и надобно, чтоб король свейский воеводу из Кремля выручил да за брата своего меньшого крестоцелование принял наконец.

Самое неприятное, что резоны Шереметевых мне были вполне понятны. Не думаю, что они одни только об этом думают, из очевидных легко указать на того же Трубецкого. Вот только на кол их посадить всё равно не выйдет — времена не те у нас нынче. Быть может, Иоанн Васильевич Грозный, что один, что второй, природные цари, имели в глазах народа право карать и миловать по своему усмотрению. Я же, к сожалению, вынужден был постоянно лавировать между всеми этими Шереметевыми, Трубецкими, Голицыными и Долгоруковыми, ведь для них я был равным или лишь немного повыше родом, как с теми же потомственными боярами Шереметевыми, никогда князьями не бывшими.

— Ступай уж, Иван, — махнул я рукой, — дело ты хоть и скверное замыслил, а вышло оно сам видишь как. Само собой или Господним попущением, то уж пускай отец Авраамий ответ даст. А мне недосуг с тобой дальше лясы точить, сам, поди, знаешь, сколько дел в ополчении.

Шереметев вышел из тесной кельи отца Авраамия, и там как будто сразу стало легче дышать. Ничего не мог я поделать с этим предателем, что целил мне в спину копьём да попал в Густава Адольфа. Вроде как с одной стороны Иван Шереметев герой сражения под Тверью, конечно, самого свейского короля полонил, а на деле… Да только кто ж правду знает, кроме нас троих. Да и не нужна никому эта правда, пускай уж остаётся героем.

— Доброе дело, — кивнул мне отец Авраамий, глянув на меня так, словно я выдержал какую-то его проверку.

— Может и доброе, — пожал плечами я, — да только враг Иван открытый, за ним пригляд будет, а сколь таких, что целят в спину мне.

— Господь попустит, — прищурился отец Авраамий, — и они на исповеди окажутся.

— Твои слова, отче… — рассмеялся, правда, не слишком весело я.

Попрощавшись с отцом Авраамием я вернулся в воеводскую избу. Когда твердил, что у меня дел невпроворот, ничуть не кривил душой. К примеру, этот разговор обойдётся мне в почти бессонную ночь, что, само собой, не улучшало моего настроения.

Я представлял себе Земский собор чем-то вроде литовского Великого сейма, куда собирается вся знать, присылая своих депутатов со всех городов и весей. Он там собирался несколько недель, и я не верил, что раньше осени мы сможем начать хоть что-то. Однако Земский собор, тем более в такой ситуации, какую породила не один год идущая Смута, оказался делом куда большим. Россия ведь куда больше Литвы, и народа здесь живёт намного больше, поэтому и представителей ждать пришлось почти до Рождества. Ведь этот собор должен не просто выбрать царя — этого слишком мало, как показала хотя бы история моего царственного дядюшки, для всей России оказавшегося боярским царём, которого бояре же и сверли при первой возможности. Нет, это будет настоящий Земский собор, который подведёт черту подо всей Смутой, завершит её или хотя бы положит начало этому завершению, потому что и после окончания его будет столько работы, что только рукава засучивай.

Но начаться он мог лишь когда Кремль будет свободен, иначе никак. Поэтому пока войско медленно тащилось из Твери, где мы оставили сильный гарнизон и всех пораненных в битве, к столице выехал небольшой, но сильный отряд, возглавляемый мной и князем Пожарским. Младший родич его, князь Лопата, остался командовать войском, и пускай был этим совсем не доволен, однако пойти против моего приказа и воли старшего в роду никак не мог. Ехал с нами и шведский король. Густав Адольф ещё недостаточно оправился от ран, полученных в Тверской битве, но подходящего возка, хоть как-то похожего на карету, для него не нашлось, а ехать обозной телеге он, конечно же, не захотел. Пришлось нам ехать шагом, хотя всё равно даже передовой отряд наш двигался не так быстро, чтобы это сильно замедлило наше продвижение. Конечно, отряд приехал в Москву куда быстрее главного войска ополчения, ведомого князем Лопатой Пожарским, но всё равно дорога заняла у нас не один день.

Дорогой мы вели долгие беседы на вечерних привалах, прежде чем уйти спать. Надо было принять множество решений, отчасти ещё и из-за этого мы взвалили всю тяжесть командования главным войском ополчения на проверенного князя Лопату Пожарского. Потому что сейчас пришло время думать не о насущном, а о том, как быть дальше, ведь разгром шведской армии под Тверью вовсе не решил всех вопросов, стоявших перед нам. Наоборот, вторжение Густава Адольфа позволило отсрочить их, и они снова встали во весь рост.

Первый, правда, оказался новеньким и весьма неожиданным, потому что, конечно же, никто и подумать не мог, что мы пленим шведского короля. Несмотря даже на то, что под Смоленском наши воеводы напали на короля польского и едва не взяли его в плен, никто особо не верил, что нечто подобное может повториться да ещё и закончиться при этом успехом.

Густаву Адольфу выделили собственный шатёр, тот чудом уцелел после рейда Ляпунова и татар, а спасшие короля во время битвы кирасиры (они звали себя именно так, отделяя себя рейтар и весьма гордясь этим) стали его верными слугами. Они по дороге ехали рядом с королём, готовые подхватить его, если он вдруг начнёт падать с седла. В первые дни после того, как наш отряд покинул Тверь, делать это им приходилось регулярно.

Дав королю прийти в себя, я пригласил его в гости в свой шатёр, разбитый ратниками, которыми руководил верный Зенбулатов. Он же взялся за организацию всего приёма, гоняя дворянских послужильцев, что были в отряде на положении челяди из-за худого рода и совсем уж низкого достатка, в хвост и в гриву. А те и рады были стараться, не хотели перед иноземным королём в грязь лицом ударить.