Мансфельд видел это и без зрительной трубы, и отреагировал со свойственной его натуре молниеносностью.
— Генерал Одоевский, — благодаря тому, что Мансфельд много общался с пруссаками, у который есть подобные фамилии, он легко выговаривал сложные имена московитских бояр и воевод, — берите весь свой адельсфан[1] и бейте по этим казакам и дворянам.
— Одними моими дворянами решил спасти своё войско, — заупрямился было князь, однако генерал легко перебил его.
— Мои рейтары нужны здесь, — отрезал он, — на случай, если этот генерал Скопин решит выкинуть один из своих знаменитых фокусов.
Спорить дальше Одоевский не стал. Сам, конечно, людей в атаку не повёл, не княжеское это дело, да и не воеводское тоже, для этого начальные люди поменьше есть, вроде Бутурлина-Клепика. Вон он-то и возглавил атаку новгородских детей боярских, обрушившуюся на рубивших пехоту казаков и воровских дворян Рощи Долгорукова. И снова закипела ещё одна жестокая конная рубка на правом фланге шведского войска.
Почитавшие, что победа уже у них в руках, дворяне с казаками, верные «царю Дмитрию», с отчаянной лихостью рубили свеев, а те могли только защищаться, не прикрытые собственной конницей. Вот только даже так их долгие списы не давали русским всадникам подобраться к рассыпавшейся на отдельные отряды, ощетинившейся пиками, будто ежи, пехоте. Шведы и наёмники стояли крепко, понимая, что лишь так могут выжить, несмотря на все дикие наскоки воровских казаков и детей боярских. Воодушевлённые же первым успехом и присутствием самого царя, который дрался едва ли не в первых рядах, разя врагов саблей, не хуже других, дворяне с казаками кидались в новые атаки, и порой им удавалось-таки разбить вражеские отряды, прорваться через пики, чьи наконечники скрежетали по панцирям и юшманам псковских дворян Хованского. Только у них были такие крепкие брони, остальные носили в лучшем случае тегиляи, кое-где укреплённые кольчужным полотном или стальными пластинами. И когда псковичам удавалось прорваться, они учиняли самый настоящий кошмар среди сбившийся вместе пехоты, их сабли собирали кровавую дань среди шведов и наёмников.
Когда же на них налетели новгородские дети боярские, началась такая жестокая рубка, что слов не хватит, чтобы её описать. И прежде псковичи недолюбливали и во всём старались превзойти новгородцев, теперь же столкнулись в открытом бою, и нелюбовь их переродилась в жесточайшую ненависть. Такую, что заставляет убивать родных братьев, если они оказались по ту сторону клинка. Казаки же никогда милосердием к врагу не славились, и для себя его не просили. Все дрались с почти нечеловеческой жестокостью. Сталь собирала обильную дань православной кровью.
[1]Адельсфан (от швед. adelsfana — дворянское знамя, дворянская хоругвь) — кавалерия, с 1565 года выставлявшаяся шведскими дворянами в силу рыцарской повинности. Согласно упоминаниям в исторических источниках, во времена короля Эрика XIV (1560—1568) существовали хоругви упландского, вестеръётландского и финского дворянства. Однако впоследствии состав адельсфана менялся. К XVII веку в Швеции имелось шесть эскадронов: упландский, финский, вестъётский, сёдерманландский, эстъётский и сконский. Здесь Мансфельд именует адельсфаном поместную конницу.
Атака воровских казаков и детей боярских смешала мне все планы. Я думал, они будут сидеть себе в гуляй-городе и глядеть как мы со шведами боремся. Но не тут-то было. Причин, подтолкнувших казаков и поместную конницу ударить в оставшийся неприкрытым фланг шведской армии, я не знал, да и не важны они были сейчас. Пришлось срочно корректировать собственные планы.
— Репнин, — велел я нижегородскому воеводе, командовавшему в этом бою конными пищальниками, — сажай своих пищальников на конь, пускай будут готовы в атаку идти по своему краю по первому сигналу.
Воевода кивнул мне и тут же умчался в сопровождении малой свиты. Сам он, конечно, с пищальниками в бой не пойдёт, однако находиться предпочитал поближе к своим людям, чтобы уверенней командовать ими.
— Хочешь их туда же кинуть? — спросил у меня Пожарский, указывая на круговерть конной рубки, завязавшейся на нашем левом фланге. — Их же там сомнут.
— Сперва надо выводить из боя конных копейщиков, — ответил я. — Они на том фланге своё дело сделали. Пускай отдыхают, наверное, сегодня им ещё в бой идти придётся. А пищальники огнём прикроют их от свейской конницы, да и на нашем краю помогут стрельцам, ежели на них свеи решат навалиться.
Вряд ли решат, скорее всего, вернутся назад, чтобы схватиться с воровскими казаками да детьми боярскими. Не до атак сейчас шведам, они свой разваливающийся фланг спасать должны.
Всадники Репнина во главе с младшими начальными людьми выстроились невдалеке от рубки, и тут же трубы заиграли отступление конных копейщиков. Измотанные долгой схваткой со шведскими рейтарами и хакапелитами, всадники Лопаты-Пожарского спешно выходили из боя. Их не преследовали, как я и думал, командир шведской кавалерии на этом фланге решил бросить всех своих людей против казаков и детей боярских из воровского гуляй-города. Однако не зря же я конных пищальников туда гонял. Спешившись они открыли огонь по отступавшим рейтарам с хакапелитами. Тяжёлые пищальные пули били в спины всадниками, выбивая иных из сёдел. Это расстроило их ряды окончательно. Внезапный обстрел оказался куда сокрушительней удара конных копейщиков. Нет, шведы не побежали, для этого они были слишком стойкими и дисциплинированными, даже хаккапелиты, однако собрать их в кулак для атаки на воровских казаков и детей боярских вражескому командиру не удалось. Рейтары с хакапелитами просто промчались мимо схватки и гнали коней в сторону лагеря. Чтобы привести их в чувство придётся потратить слишком много времени, поэтому об этих шквадронах, как называли у нас конные соединения нового строя, можно позабыть до конца битвы.
Конные пищальники Репнина не спешили возвращаться в седло. Они заняли позицию, прикрывая фланг нашей пехоты. Стрелять не стали, просто ждали, если враг решить снова атаковать наш фланг, где пока всё стихло из-за атаки воровских казаков и детей боярских из гуляй-города, разваливших шведам строй, они успеют пару раз пальнуть, прежде чем запрыгнуть в сёдла и отступить под прикрытие пеших ратников с долгими списами.
Бой снова балансировал и куда качнётся это равновесие пока не мог сказать никто. Я сделал свой ход, но из-за атаки воровских казаков с детьми боярскими, всё смешалось и добить шведов, рассеяв их правый фланг не удалось. Теперь там шла жестокая рубка, исход которой, как я думаю, во многом станет исходом всей битвы.
— У нас есть ещё рейтары, князь, — напомнил мне без особой нужды Пожарский, — и конные сотни муромской и владимирской земли, да и смоляне тоже. Дети боярские скучают без дела.
— Придётся им ещё поскучать, — покачал головой я, — подождём, сделает ли что-нибудь этот пресловутый Мансфельд. Он ведь дерзостью славится, но пока что-то её не видать.
— Хочешь на ошибке его поймать, — кивнул с пониманием Пожарский.
— А он меня так поймать хочет, — ответил я. — Битва порой это кто кого перетерпит.
Кажется, слова мои не сильно понравились Пожарскому да и тем воеводам, что слышали их. Потом, наверное, мне их припомнят, но сейчас куда важнее выиграть битву, а там уж видно будет.
Мне было интересно узнать, что сейчас думает Мансфельд, что у него в голове. Если смогу понять его, то смогу и победить, но пока этот шведский генерал был для меня загадкой.
Такой же загадкой был для Мансфельда московитский генерал Скопин. Сперва Мансфельд глазам своим не поверил, увидев на том фланге, откуда отступили вражеские гусары, натуральных французских драконов. Ни у кого больше не было ездящей пехоты, просто потому что не находилось столько коней, чтобы снабдить ею пехоту, и только французы по слухам недавно завели себе таких вот всадников, что сражаются обычно в пешем строю. Как выяснилось, не только французы, но ещё и этот московитский генерал, герцог Скопин.
