— Нам нужно добраться до этого Хандльплатца, — высказался, наблюдая за переправой, Книпхаузен. — Армия устала, люди вымотаны до крайности. Нужно как можно скорее форсировать эту реку и двигаться дальше.
— Там дальше есть реки под названием Поведь и Осуга, — как смог произнёс трудные для него московитские названия де ла Вилль. — Через обе перекинуты мосты, но их могли и сжечь, чтобы задержать ещё поляков или же де ла Гарди, когда тот шёл к Москве.
Всё это рассказал ему Граня Бутурлин и теперь де ла Вилль делился этими знаниями с Книпхаузеном.
— Они обозначены на картах как более полноводные, — согласился с ним генерал, — там придётся потрудиться на переправе.
— Если бы вражеское войско вёл сам герцог Скопин, — осторожно заметил де ла Вилль, — уверен, он ударил бы сейчас, когда мы ждём удара меньше всего.
— Тогда стоит поблагодарить Господа, что наш противник более предсказуем, — ответил ему Книпхаузен.
И тут, словно в ответ на его слова, в тылу раздался разбойничий свист и знакомые уже волчьи завывания татар.
— Лапси! — тут же среагировал генерал. — Бери всех, кого можешь, и ставь в тылу! Останови их!
Толстяк Лапси, фигурой более всего напоминавший глыбу, в седле сидел не особенно уверенно, но как полковник обязан быть верхом. Ноги уже плохо служили ему, поэтому он предпочитал седлу походное кресло, но сейчас такой роскоши оказался лишён. Вот только несмотря на внешность и неторопливую манеру речи, реагировать на изменившиеся обстоятельства Лапси умел удивительно быстро. Он не нуждался в приказах, и когда Книпхаузен отдавал их, уже разворачивал коня, чтобы пустить его рысью в тыл, к готовившимся переправляться пехотным полкам. Теперь вместо переправы их ждёт бой.
Вот только враг атаковал не с тыла.
Князь Лопата едва в седле усидеть мог. Конь под ним чуял настроение седока и норовил заплясать на месте, а то и прямо рвануться вперёд. Князь удерживал его железной рукой, точно также держал его в узде приказ старшего сродственника. Дмитрий Михайлович Пожарский велел ждать, и князь Лопата ждал. Хотя и сам хотел бы как его конь рвануть в атаку поскорей.
Когда вечером после первой стычки на Шегре старший воевода конной рати объявил, что они уходят, все собранные им начальные люди были поражены до глубины души. Князь обещал настоящий бой, а тут только короткое дело, в котором лишь самопальщики да рейтары участия приняли. Остальным же места в том бою не нашлось.
— Враг с опаской двигаться станет, — объяснился Пожарский, — потому не сумеем мы его поймать снова. Надобно отойти на другую переправу и ударить уже там.
И вот теперь конная рать, точнее та часть её, что не ушла с князем Барятинским обратно на левый берег, стояла у реки Кички. Речка была плёвая, кажется, её и курица перейти может, перьев не замочив. Однако и через такую большому войску переправляться надо, но вот той самой опаски, о которой говорил князь после дела на Шегре, здесь куда меньше. Ну кто в здравом уме будет засаду делать на такой переправе, когда впереди ещё куда более полноводные Поведь и Осуга? Вот на этом и строился расчёт Пожарского, который и в самом деле многое понял о свейском генерале, да и дерзости у князя Скопина поднабрался за то время, что провёл с ним вместе.
Ветер донёс с левого берега Кички разбойничий свист и волчий вой, значит, тверской воевода вместе с татарами ударил по тылу свеев.
— Скоро и наш черёд, — заявил князь Лопата, поправив шлем без нужды, сидел тот как надо.
Не успел он сказать этих слов, как рожки пропели условный сигнал. Князь вскинул руку, и послужилец вложил в неё длинное копьё.
— Вперёд! — выкрикнул князь Лопата. — Бей свеев, кто в Господа Бога верует!
И конные копейщики ринулись в атаку, а за ними и сотни поместной конницы. На флангах скакали рейтары, деловито вскинув пистоли для залпа по врагу. Выучкой они свеям не уступали уже.
Вся эта мощь разом обрушилась на успевших переправиться хаккапелитов и свейских рейтар. Пехота тоже прошла уже по выстроенным вражеской посохой мосткам, и теперь уверенно строилась для отражения кавалерийской атаки. Уж в чём в чём, а в выучке свеям не откажешь, как и немецким наёмникам в их войске. Они просто делали своё дело, а что прямо сейчас их могут стоптать, порубить или перестрелять мало кого волнует. Наоборот, надобно скорее строиться, так есть хоть какой-то шанс пережить атаку.
Рейтары с обеих сторон успели лишь по разу пальнуть друг в друга, всадники поместной конницы даже из луков успели только пару стрел пустить, и завязалась кровавая и жестокая рукопашная схватка. Самый настоящий съёмный бой.
Конные копейщики ударили на пехоту, смяв и растоптав не успевших до конца выстроиться пикинеров и мушкетёров. Копья разили врага, кони топтали их копытами. Кованая рать прошла через пеших свеев, словно нож сквозь масло, сея смерть вокруг себя. Солдаты пеших полков бросились бежать, кидая оружие, пытаясь хоть как-то спасти свои жизни. Сейчас никто из них не думал о татарах или о том, что бежать в этой дикой стране вовсе некуда. Все просто хотели спастись. Любой ценой. И если для этого надо толкнуть товарища, с которым ещё вчера ел из одного котла, под копьё московитского всадника, почти ни у кого не дрогнула рука. Многие кидались в реку, ведь та обмелела и не казалась таким уж серьёзным препятствием. Но и тут началась давка, как на мостках. Люди падали в воду, топили друг друга, хватались за тех, кто не то брёл, не то плыл мимо и тащили их за собой на дно. И к этим смертям конные копейщики не были причастны.
Они схлестнулись с самыми сильными из переправившихся на правый берег свейскими всадниками. Остготландские кирасиры вместе с рейтарами переправились одними из первых, желая расквитаться с московитами за Шегру, пускай и невелики были шансы схватиться с врагом именно здесь. И всё же именно остготландцы приняли на себя первый удар вместе с хакапелитами.
— За капитана! — прозвучал их новый боевой клич, а после раздался уже более привычный. — Топчи их!
Вокруг знамени с могучим слоном началась самая жестокая рубка.
Ударив по пехоте, всадники князя Лопаты почти сохранили копья, мало кто преломил их, цели достойной не было. А вот когда сшиблись с тяжёлыми свейскими рейтарами в чёрных доспехах, только копья и затрещали. Рейтары те успели раз пальнуть, но мало в кого попали и даже не ранили никого. Удар даже толком не разогнавшейся после схватки к пешими солдатами кованой рати по ним оказался страшен. Многих тяжёлых рейтар выбили из седла ударом копья — уж в этом-то всадники Лопаты-Пожарского были мастера, уступая, быть может, только польским гусарам. Но с теми, пожалуй, уже никто не сравнится. Копейные древки ломались с оглушительным треском, и тут же в дело пошли сабли и палаши. Тогда уже самим конным копейщикам туго пришлось. Рубиться тяжёлые рейтары умели также лихо, а чёрные доспехи их были попрочнее русских, даже самых лучших. Это не было избиение, как с пехотой или простыми рейтарами, теперь бой шёл тяжёлый и стоивший много крови и русским и свеям.
И тем и другим на помощь пришли рейтары, а к конным пищальникам подоспели ещё и всадники поместных сотен. Теперь свеев оказалось куда меньше, прижатые к мосткам и низкому речному берегу они дрались насмерть, не щадя ни себя ни врагов. Дрались с мрачной решимостью обречённых. В плен сдаваться никто не хотел, все знали о татарах, которым продают пленных московиты. Оказаться на турецкой галере гребцом не хотел никто, лучше смерть. Вот и дрались жестоко. Без пощады.
А на левом берегу в это время конные сотни с татарами уже вовсю дрались с успевшей выстроиться пехотой. Полковник Лапси по приказу Книпхаузена взявший на себя командованием всем арьергардом, выстроить солдат не успел, слишком уж быстро атаковали московиты. Однако пехоты у него оказалось достаточно, чтобы после первых потерь никто не побежал, и оставшихся унтера привели в чувство. После первого натиска московиты отступили, вот только никто не думал, что они уйдут совсем.
