Как только мост и площадь перед Фроловскими воротами опустели, оттуда начали выходить шведы и наёмники. Все пешие, даже рейтары Краули, коней давно уже съели. Впереди шагал Делагарди, одетый так же как и вчера. Его встречали почти те же, кто обедал с ним у меня. Мы сидели верхом, однако как только первым спешился Густав Адольф, последовали его примеру. Делагарди был мне теперь врагом, однако говорить с ним, сидя в седле и глядя сверху вниз на пешего, я не стал бы никогда. Я уважал генерала и не собирался вытирать об него ноги.

— Ваше величество, — раскланялся с королём Делагарди, — по вашему приказу мой корпус покидает Московский замок.

— Ваш корпус, генерал, — выступил вперёд шведский король, — с нынешней минуты объявляется лейб-драбантским полком. Вам же присваиваю чин капитан-лейтенанта драбантов. Остальные чины распределите по своему разумению и доложите мне.

Дьяки быстро переводили слова Делагарди и короля тем, кто не понимал по-немецки. Они снова говорили на этом языке, потому что знатоков шведского у нас было не слишком много. Об этом мы условились с королём ещё по дороге.

— И что это значит-то? — спросил у меня стоявший рядом Пожарский.

— Драбанты у свеев — это вроде личной дружины, — пояснил я. — Всегда при короле.

— Значит, никуда они из Москвы не денутся, — заметил проницательный Минин. — Придётся теперь и их кормить.

Тут он был прав, раз шведский король у нас на содержании, то и его драбанты вместе с ним — никуда не денешься. В этом меня Густав Адольф сумел переиграть, потому что ещё по дороге мы условились, что он может держать при себе драбантов. Я считал, что он говорит о тех двух кирасирах, которые вывезли его из боя под Тверью, однако Густав Адольф ловко воспользовался нашей договорённостью и обеспечил себя войсками прямо в Москве. Ловко, ничего не скажешь.

[1] Герой, видимо, по незнанию неверно приводит цитату Джона Ф. Кеннеди, которая звучит так: «У победы тысяча отцов, а поражение всегда сирота»

[2] Сокращение от латинского Gustavus Adolfus Rex — король Густав Адольф

[3] 31 сентября по Григорианскому календарю

Вот в чём Земский собор не сильно отличался от элекционного сейма в Великом княжестве Литовском, так это интригами, подкупами и провокациями. Уж их-то хватило с лихвой, наверное, даже побольше чем в Литве мне пережить пришлось. Там-то никто на мою жизнь не покушался. Правда, в Литве я был чужаком и всё делали Радзивиллы и Сапега с Острожским, решившие продвинуть меня в великие князья. Здесь же я уже начал действовать сам, и действовать активно.

Хотя бы потому, что при разговоре с отцом Авраамием мы напрочь забыли о ещё одном кандидате в цари, который мог предъявить свои права почти так же как Псковский вор или его жена Марина с сынишкой Иваном. Это был мой свергнутый с престола и постриженный в монахи против воли дядюшка Василий Шуйский. Его вместе с ненавистным мне братом Василия Дмитрием я повстречал, когда мы с отцом Авраамием отправились в Великую лавру, как тогда называли Чудов монастырь, чтобы встретиться с патриархом Гермогеном.

Честно говоря, мне было немного страшно идти к заточённому в монастыре старцу, которого многие уже почитали за живого святого. Да и я, честно говоря, был в их числе. Атеистом или агностиком, кем я числил себя в прошлой жизни своей, легко быть в двадцать первом веке, в семнадцатом же столетии всё видится совсем иначе. Вроде и люди те же, и страсти их ведут такие же, кого-то великие, кого-то мелочные, но в этом веке все так или иначе оглядываются на Бога, как бы ни верили в него, и в церковь, кирху или костёл куда чаще ходят за чудом нежели по необходимости или же из веяний моды, как это было в моём времени. Даже если и молятся формально, и на исповедь редко ходят, и к причастию не торопятся, а всё же верят по-настоящему, зная где-то внутри, что Господь есть. Как и святые, вроде патриарха Гермогена.

К счастью, со свергнутым царём и братом его мы повстречались после того, как я посетил патриарха, иначе встреча наша могла бы закончиться если не для Василия, то уж для Дмитрия точно весьма плачевно.

Когда служка отворил тяжёлую дверь, ведущую в келью патриарха, я сперва подумал, что мы не застанем Гермогена живым. Было не то чтобы раннее утро, но старец лежал на узкой койке под окошком, более напоминавшим бойницу, откуда на лицо его падал тонкий луч света. Восковая бледность, заострившиеся черты лица, закрытые глаза, — всё говорило о том, что перед нами не живой человек.

— Мощи… — просипел служка за нашими спинами. — Мощи нетленные…

Мы с благоговением вошли в келью, где сразу стало тесно. Не была она рассчитана на двух крепких человек, один из которых ещё и натурально великан. Как ни сутулился, а даже не макушкой, но затылком задевал потолок. Пришедший с нами князь Пожарский остался снаружи, места ему уже не хватило.

— Жив… — услышали мы слабый голос, принадлежать он мог только патриарху. — Жив покуда… Но зовёт меня Господь… Слышу глас трубный…

Патриарх повернул к нам лицо, оно немного ожило, но всё равно смотреть на него было жутковато. Как будто и в самом деле покойник с тобой говорит.

— Ты это, Михаил, — обратился прямо ко мне патриарх. — Почти слеп я уже, но иного такого богатыря нет в Святой Руси. — Голос его окреп, более не напоминая замогильный шёпот. — Сердце моё радуется, что вижу тебя, пускай и мой смертный час. Когда тебя едва Господь не прибрал, я был при тебе, а нынче — ты ко мне пришёл. Дал мне Господь увидеть тебя и возрадоваться.

Видимо, такая долгая тирада исчерпала все силы Гермогена. Он снова уставился в потолок, и только по едва заметному движению груди под рясой можно было понять, что патриарх ещё дышит.

— Ступай теперь, Михаил, — произнёс он, наконец. — Мне с Авраамием перемолвиться надобно. Но прежде подойди, Михаил, опустись на колени, дай благословлю тебя на дело великое и ношу неподъёмную. Такую, что только с тяжестью Креста сравнить и можно.

Я смиренно опустился на колени перед койкой патриарха и он осенил меня крестным знамением. Тонкие губы его шептали какие-то слова, но прислушиваться я не стал. Захотел бы, патриарх произнёс их так, чтоб я услышал.

Выйдя из кельи Гермогена, я собственно и наткнулся на двух монахов, в ком сразу признал своих дядюшек, свергнутого царя Василия с братом его Дмитрием. Они уже наседали на Пожарского, однако как только я вышел из кельи патриарха, тут же переключились на меня.

— Вызволяй нас, Миша, — первым заговорил Дмитрий. — Уж расстарайся для родичей — не чужие ведь люди мы.

— Нету у монахов роду, — ответил я. — Потому как с Господом вы теперь вместе, а не с кровными родичами.

— Против закона постригли меня, — ответил на это Василий, — потому не монах я, но царь московский. Законный царь. Ты, Михаил, Москву освободил, свеев погнал, за то тебе честь и хвала великая. Теперь же вели поскорее нас обоих вывести отсюда, мне государство поправлять надобно, а не в монастыре пребывать. Я покуда сидел тут в келье много всего передумал и знаю, как оно лучше царствовать далее.

— Нацарствовался ты уже, дядюшка, — жёстко ответил ему я. — Ополчение собирать пришлось, чтобы разобраться с царствованием твоим. Так что послушай меня, брат Василий, ежели дорога тебе жизнь твоя, да и тебе тоже, брат Дмитрий, так сидите в монастыре тихо, как мыши под веником. Потому как ежели вспомнят о вас обоих, только хуже будет. Да почаще вспоминайте схимника Стефана, — имя это всплыло само собой, а за ним потянулся след — мирское имя того самого схимника Симеон Бекбулатович, недолго бывший великим князем всея Руси по прихоти Грозного царя, — и как бы вам в Кирилло-Белозёрской обители, а то и вовсе на Соловках не оказаться.

— Забываешься, Миша, — попытался говорить со мной в прежнем тоне Дмитрий. — Помни, кто тебя вырастил, кто на коня посадил, кто вознёс превыше других.

— Помню я и то, кто меня отравил на пиру, — заявил я, — кто после победы над Жигимонтом Польским в Литву услал, кто жену мою на сносях пребывающую похитить велел. Много чего помню я, брат Дмитрий, и лучше бы тебе мне о том не напоминать.