Насколько я помню, как-то так всё развивалось и в той истории, которую я проходил в учебнике. Вот только воевать тогда ополчению пришлось с гетманом Ходкевичем, теперь же у нас противник намного опасней. Это понимал я, понимали и мои сторонники, участники Смоленского похода, своими глазами видевшие, как воюют шведы и наёмники. Но нас в Совете всея земли было меньшинство и тут даже моё положение старшего воеводы ополчения не играло решающей роли.

— И куда ты направить ополчение желаешь, княже? — не стал упускать инициативу Шереметев. — Против кого?

— Север спасать надобно, — стоял на своём я, — Псков с Новгородом и города той земли, покуда свейский король их себе не прибрал.

— Так Псков крест целовал королю тому, — настаивал Шереметев, — а Новгород Великий сыну его предался. Поздно ты, воевода, выходит спохватываешься. Некого спасать ужо.

— Людей русских, — ответил я, — и веру православную, вот что спасать пойдём. Свейский король, быть может, езуитов не пошлёт на Русь, как Гришка-Расстрига, первый вор. Сам он с ними не в ладах. Да только лютеровой да кальвиновой веры проповедники не сильно лучше их будут, навидался я их в литовской земле. Ловко умеют тёмный народ обуть так, что они уже по-иному станут Господу молиться да путь в церковь позабудут.

— Говорят, — завёл прежнюю шарманку, что начиналась едва ли не каждом совете, Куракин, — ты, княже, не обиду будь сказано, и сам в Литве в униатские церкви захаживал.

— Было дело, — кивнул я, заставляя всех до того переговаривавшихся друг с другом участников, потрясённо замолчать, — да только церкви те были отняты у православных и их заново освещать приходилось после униатской погани. На переосвящения те меня часто звали, потому как я был великий князь и иные церкви уважить надо было. Особенно те, что в Вильно да в больших городах литовских.

Кажется, этим я надолго прекратил подобные дискуссии. Но все проблемы решить, конечно же, не удалось.

Масла в огонь подливали новости с севера, где шведский король, поддерживаемый новгородцами, которых вёл сам князь Одоевский Большой прозваньем Мниха, сцепился, ловя последние морозные недели перед оттепелью и первыми дождями, с третьим самозванцем, а точнее в Трубецким и Заруцким, которые вполне успешно сдерживали натиск королевского войска, рвущегося к Ивангороду. Даже вроде битва была, но с каким результатом никто толком сказать не мог.

— Побили свеев и весь сказ, — надрывался Куракин. — Мы всё боимся их тут, а Трубецкой да Заруцкий бьют! Довольно уже сидеть, надобно в путь подниматься.

И за ним готовы были пойти вовсе не только самые оголтелые, купившиеся на громкие слова. Многим опытным воякам, отлично понимавшим чем обернётся поход, начавшийся на исходе зимы, когда вот-вот начнутся дожди и примутся таять снега, а реки вскроются ещё очень нескоро, до смерти надоело сидеть и готовиться к войне. Не привыкли к такому ни стрельцы, ни дети боярские с дворянами, ни воеводы. Лишь посоха, из которой набирали в основном пешую рать с долгими списами, готова были и дальше сидеть, им-то воевать не слишком хотелось. Правда, и это было проблемой, но она встанет перед нами много позже, после первых стычек с врагом.

— Реки не вскрылись ещё, — возражал ему даже не я, а Пожарский, воевода опытный, понимавший, что двигаться раньше времени, значит, поставить под угрозу весь поход, — а снег таять начнёт скоро. Не пройдут обозы да наряд, застрянут.

— Так и свейские тож, — настаивал Куракин, отлично разбиравшийся во всём, уж точно не хуже Пожарского, однако торопивший войско по каким-то неведомым мне причинам. Не знал их и Пожарский. — У нас конницы поболе чем у него, и пройдёт она без обозу ежели надобно. А у него одни пешцы, что они сделают по дурной погоде?

— А как конница станет осаждать города, — поинтересовался вместо ответа я, — когда свеи в них запрутся? С одной конницей даже Делагарди из Кремля не выкурить и удара свейской армии не выдержать, коли сам король в гости пожалует под Москву.

— Князь Пожарский же говорит, — хитро прищурился Куракин, — что распутица начнётся, обозы завязнут. Не придёт свейский король до самого Троицына дня![1]

— Не севере распутица позже приходит, — покачал головой Пожарский. — Может и успеть свейский король добраться до Москвы покуда дороги совсем размокнут.

— Он туда, — рассмеялся Шереметев, как правило, выступавший заедино с Куракиным против меня, — а ему в хвост конница Заруцкого да дети боярские из псковской земли, что вору крест целовали да новгородцы, к ним отъехавшие, чтоб тому королю да брату его королевичу не служить, как вцепятся! Да и растреплют, как лиса петуха. А мы всё тут сидеть будем. И после мир спросит у нас, что ж вы, ратники, ополчение, сидели без дела, покуда другие свея воевали.

Вот чего опасались Шереметев с Куракиным. Не то угнетало их, как они всюду кричали, что свей поганит землю русскую, а то, что побьют его прежде чем мы подоспеем со всей силой. Слухи с севера лишь сильнее подогревали их, число сторонников росло с каждым днём. А уж когда дошла весть, что Роща Долгоруков, покинувший Нижний Новгород, примкнул к войску самозванца да ещё и со своими дворянами да детьми боярскими с вологодской земли да ближних окрестностей, сыграл решающую роль в большом сражении со шведами, мои позиции стали совсем уж шаткими.

Вот тогда-то под вечер, когда заседание Совета всея земли окончилось, и я доделывал последние дела из числа самых важных и срочных, в воеводскую избу ко мне заявились князья Пожарский с Мосальским и Хованским Балом, а с ними келарь Авраамий и протопоп Савва. И тогда я понял, дело плохо и нестроение в войске такое, что пришло время что-то решать, иначе всё ополчение рассыплется как карточный домик.

— Надобно не позже Святой Пасхи выступать, — первым высказался Авраамий. — И объявить о том, княже, ты завтра же должен. Как умеешь, сразу же, чтоб никто опомниться не успел.

— В середине апреля ещё дороги не просохнут, — начал было привычно отбиваться я, но меня перебил князь Пожарский.

— Довольно войску мешкать, — заявил он. — Уже и те воеводы да головы, что за тебя горой стояли начали сомневаться. Думают, боишься ты свеев, потому и мешкаешь.

Наверное, я и в самом деле боялся их. Как прежде боялся польское войско с его непобедимыми, как казалось до Клушина, крылатыми гусарами. Слишком уж хорошо помню, как умеют шведы и наёмники сражаться. Они отлично показали себя против тех же поляков что когда я на службе у царя Василия был, что после, когда сам сделался великим князем литовским. Может, и прав в чём-то Пожарский, боюсь я их, потому и мешкаю.

— До Пасхи Святой, — заверил меня Савва, — я народ удержу, потому как воевать в Великий пост, грех, коли можно того избежать. Но на Пасху уж, воевода, изволь выступить из Нижнего Новгорода.

Если предупреждения князя Пожарского я ещё мог пускай и не пропустить мимо ушей, но лишь прислушаться к ним и сделать по-своему, то с протопопом Саввой и келарем Авраамием, спорить возможности не имел. Во многом благодаря им ополчение было собрано в том виде, в каком оно существовало сейчас, и не было у меня более верных сторонников нежели они. Так что если Авраамий с Саввой отвернутся от меня, решат, что я струсил и буду до самого лета с выступлением тянуть, тогда мне точно в больших воеводах не удержаться. Пускай и не нравится мне это решение, но лишь так можно нестроение в войске прекратить или хотя бы ослабить настолько, что оно станет управляемым. А ведь сейчас я прямо-таки чувствовал, что теряю поводья этой безумной тройки, что вскоре рванётся по Руси, и что она ей принесёт, зависит от меня. Это я понимал твёрдо, и это меня страшило куда сильнее шведов с их сильной пехотой и королём, прозванным Молодым львом.

[1] 31 мая

Все спешили, гнали коней, понимая, если не управиться до начала весны, до таяния снегов, то войны никакой не будет. Даже в этом суровом северном краю, где снега тают позже. И тут у лёгкого на ногу войска самозванца, возглавляемого Трубецким и Заруцким было преимущество. Большую часть его составляли конные казаки, и донцы, пришедшие из-под самого Воронежа, снова последовав за атаманом Заруцким, местные городовые казаки, не слишком уступавшие им в этом. Они забрасывали городовую службу, садились на коней, каких смогли добыть себе, а как добыли, не важно, никто в войске царя Дмитрия о том никого не спрашивал, есть конь и хорошо, да и ехали отрядами или по одиночке к Ивангороду, обходя те острожки, где стояли верные псковскому правительству, предавшемуся свейскому королю, силы. Но не одни только казаки были в войске самозванца, которого всё реже звали вором, и всё чаще именовали царём. Стрельцы Трубецкого никак не могли поспеть за лёгкими казачьими отрядами, тем более что везли с собой целый гуляй-город, без него воевать свеев в поле они отказывались.