— Это пока царь Василий на престоле сидел, — отмахнулся я. — Видел я того Густава, и скажу тебе, Михаил Борисыч, это тот ещё хват. Ежели Делагарди прямо сейчас не готовит войска к походу на Москву, вернув Горна из-под Пскова, то грош мне цена, как воеводе.

— Ты свеев добре знаешь, — согласился Шеин, — а побить их сумеешь, как ляхов?

Мне кажется весь этот допрос он затеял ради того, чтобы узнать у меня ответ. Другие вопросы его не интересовали вовсе.

— Не знаю, Михаил Борисыч, — честно ответил я. — Ляхи сильны конницей, пускай и таранной, но с ними сладить можно. Свеи же воюют пехотой да нарядом, совсем иначе, нежели те, с кем прежде нам драться приходилось. Переучиваться придётся, а это будет стоить крови, очень большой крови.

— Но прежде ты никому не проигрывал, Миша, — напомнил Шеин. — Даже когда совсем худо было умел вывернуть всё так, чтобы победа за тобой осталась.

— Под Москвой, — снова откровенно поделился с ним я, — коли б не козни князя Дмитрия, да не предательство Трубецкого с его стрельцами, могли бы и не выстоять в гуляй-городе. Больно уж скверно для нас та битва оборачивалась.

— А ведь Заруцкий с Маринкой не успокоились, — вспомнил Шеин. — Сейчас в Коломне сидят, и оттуда в Москву шлют подмётные письма, что-де пащенок Маринкин и есть царь, и надобно ему престол отдать.

— И что же? — поинтересовался я. — Есть ли среди бояр те, кто и в это готов поверить и отдать шапку Мономаха воровскому сынку?

— А как же не быть, — в третий раз невесело рассмеялся Шеин, — есть конечно. Заруцкий на Дон за помощью людей шлёт, и оттуда прийти могут, потому как жалования давно не видали, а Заруцкий наобещать может златые горы, лишь бы на помощь к нему пришли. Да и в Москве у него есть сторонники.

— О ком ты, Михаил Борисыч, речь ведёшь? — тут же поинтересовался я.

— Не жалуют нынче на Москве князя Трубецкого, — ответил он. — Всем он боярской думе плох. И у калужского вора в боярах ходил, и с ляхами до самой Москвы дошёл, а после стал обласкан более других царём Василием. Так что есть кому поддержать Заруцкого и Маринку с её сынком.

— За Трубецким стрельцы пойдут, — согласился я. — У него не один приказ был при калужском воре, а с Заруцким казаки. Да и сколько бы ни было казаков у Заруцкого, стрельцов за Трубецким побольше будет, и они за ним пойдут. После Коломенской битвы уж точно. И тогда боярам в Москве ничего не остается кроме как открыть ворота Делагарди.

— Мыслишь, Заруцкий с Трубецким не справятся со свеями? — подёргал себя за бороду Шеин.

— Нет, — решительно ответил я. — Не справиться казакам и стрельцам со свеями. Делагарди знает, как мы воюем, а Трубецкой с Заруцким не ведает, как воюет он. Это будет бой зрячего со слепцами.

— Ну а ты, Миша, — вот на самом деле вопрос, ради которого всё затевалось, — что делать станешь? Куда подашься теперь? Как думаешь спасать Отчизну сызнова?

И вот на него-то ответа у меня не то, что не было, я просто думать не знал с чего начинать. Это прежде всё было ясно, служить царю, какой бы он ни был и спасать Отечество от ляхов. Теперь же царя нет, всяк рвёт Россию будто ту самую красную тряпку, чтобы урвать себе кусок побольше да пожирней. И что мне делать теперь, я решительно не представлял. Насколько помню историю, в Нижнем Новгороде должно начать собираться ополчение, но оно вроде второе и было ещё первое, которое возглавляли Заруцкий, Трубецкой и Прокопий Ляпунов, убитый казаками на войскового круге. Но они-то воевали вроде засевших в Москве ляхов, а как всё будет сейчас я даже не представлял себе. Поэтому и не было у меня ответа на вопросы Михаила Борисыча.

— Пока в Суздаль мне надо, — невпопад ответил я. — Хоть одним глазком на моих глянуть, их ведь туда под опеку князя Ивана-Пуговки услал царь Василий. А как гляну на родных, да помолюсь в Богородице-Рождественском соборе, быть может, Господь наставит меня.

— До Суздаля путь неблизкий, — покачал головой Шени. — Ехать-то не прямоезжей дорогой придётся, она через Москву идёт, с юга город объезжать. А там Коломна и казаки Заруцкого.

— Не попустит Господь, — развёл руками я, — проскочу, а там видно будет.

— Знай, Миша, — решительно заявил Шеин, — Смоленск за тебя стоять будет, покуда я тут воеводой. Много дать не смогу, но отряд снаряжу с тобой до Суздаля.

— Не нужен мне большой отряд, — отмахнулся я. — Задержит только. Мы по-татарски отриконь проскочим, так оно вернее будет.

— Может, оно и вернее, — вздохнул Шеин, — да только не лежит душа у меня отпускать тебя, Миша. Оставался бы ты в Смоленске. Кинем клич, соберём своё войско да двинем к Москве, порядок наводить. Кое-кто у меня имеется на Москве, не последний человек, что может поддержать нас.

— Быть может, — мрачно ответил я, — многого я не ведаю, да только знаю точно, сейчас нельзя так делать.

— Но отчего же, — почти взмолился Шеин, кажется свято веривший в мою счастливую звезду на поле брани. — Ведь можно теперь же собирать людей, и по весне идти к Москве, быть может, соединиться с Трубецким — у него стрельцы, и с Ляпуновыми — Захарий с Рязанью под твоим началом Жигимонта бивал уже, он пойдёт за тобой.

Да, так можно было поступить, быть может, это было бы разумнее всего, однако тогда я превращался бы просто в одного и участников кровавой драмы под названием Смута, таким же точно как Заруцкий, Трубецкой или Ляпуновы, не важно, что Захарий, что Прокопий. А такой судьбы я для себя не хотел.

— Не время ещё, — высказался я.

— А когда ж твоё время настанет? — резко спросил у меня Шеин, и в голосе его я услышал неприязнь, прямо как в самом начале нашего разговора, когда он про веру у меня спрашивал.

— Исус мог исцелить Лазаря, — вместо прямого ответа напомнил я воеводе, — но он пришёл к нему, чтобы сказать: «Встань и иди».

Тут лицо смоленского воеводы вытянулось. Шеин долго глядел на меня, словно отец на выросшего сына, впервые признавая его таким же взрослым, как и он сам.

Я же думал, что мысль эта принадлежала не мне, но князю Скопину — истинному сыну жестокого семнадцатого века.

[1] Как и в книге «Скопа Московская» по понятным причинам приведён исходный, дониконовский, текст Символа Веры

[2] Поминовение святого Фомы 19 октября

На Шуйскую-Смоленскую икону Божией Матери,[1] помолившись, мы покинули Смоленск. До этого отправиться в путь мешали проливные дожди, из-за них мы застряли в городе почти на неделю. После, наконец, начались первые заморозки и дороги стали вполне проходимы, однако я подождал ещё, чтобы застать тот самый день в Смоленске и нормально помолиться, а не искать часовню. Быть может, это взыграли остатки личности князя Скопина, сам-то я прежде не был религиозен, хотя и крещён в младенчестве, как обычно стараниями верующей бабушки. Однако противиться своим желаниям не стал, один день не особенно решает, и с лёгкой душой распрощался с воеводой Шеиным.

— Помогай тебе Господь, — напутствовал меня Шеин. — Надеюсь, в Суздале тебя вразумят.

Я кивнул ему, ничего не говоря, мы уже попрощались и оставлять за собой последнее слово не хотелось. Отряд отправился дальше навстречу встающему из-за горизонта, но уже почти совсем не греющему солнцу.

Дорога до Суздаля прошла спокойно. Вблизи к Москве, несмотря на рассказанное Шеиным, даже шиши не лютовали, или же опасались связываться с пускай и немногочисленным, но хорошо вооружённым отрядом. Мы ехали прямо как казаки, со съезжими пищалями, саблями и при пистолетах. Всё оружие на виду и дотянуться до него можно в считанные мгновения. Попытайся напасть на нас разбойники даже вдвое большим числом мы прежде огненным боем бы их проредили так, что количество сровнялось, прежде чем дошло бы до стали. Так что, наверное, даже сильные шайки бандитов, промышляющих на большой дороге и разбойных казаков обходили нас стороной. Опять же при нас никакого товара в обозе нет, так что взять можно только трофей с тел да с коней, а такой прибыток крови пролитой может и не стоить. Особенно если в бою большая часть шайки поляжет.