— У меня дочь родилась меньше чем через год после Алёши, — выложил я на стол последний свой козырь. Спорить о том, кто лучший из кандидатов на московский престол можно хоть до ночи хоть до завтрашнего собора, и всё без результата, потому что друг друга мы ни за что не переубедим, а потому надо менять тактику. — Романовы ведь тебе уж точно породниться не предлагали.

Продолжать не стал намерено, давая Воротынскому самому прикинуть каково это будет женить своего сына на царёвой дочке. Будут ли у меня ещё дети бог весть, хотя я и молод, и супруга моя тоже, однако и быть царёвым шурином всегда неплохо, что показала история того же Бориса Годунова.

На этом я распрощался с Воротынским, и уехал к себе в имение в Белом городе. Но прежде чем отправиться в домовую часовенку, отбывать епитимью архимандрита Варлаама, я отправил дворянина в Чудов монастырь. Быть может, мне повезёт и не придётся слать людей по дороге на Соловки.

Как оказалось, мне повезло. Ехать на Соловки отдельным отрядом детей боярских никто не спешил, потому что путь долгий и трудный, особенно по разорённому смутой краю, кишащему разбойниками и просто шишами. Из Москвы в Соловецкий монастырь собирались большие обозы, к одному из таких и собирался присоединиться отряд отобранных князем Пожарским детей боярских. Да только сборы те дело долгое, поэтому иноки Василий с Дмитрием ещё сидели в Чудовом монастыре.

Свергнутого царя привезли ко мне поздним вечером, как некогда Граню Бутурлина. Интересно, какова была его судьба, я ведь даже не удосужился поинтересоваться ею у Ивана Фёдоровича Хованского, привезшего в Москву Псковского вора. Интересно, ему на голову мешок надевали, хоть, наверное, обошлись монашеским клобуком, его можно не хуже мешка натянуть так, чтобы никто и днём лица не увидал не то, что в вечерних сумерках.

— И чего же тебе надобно, Михайло? — поинтересовался у меня Василий.

Он был не из тех людей, кто ждёт, когда ему дадут слово, брал сам, легко перехватывая нить разговора и подчиняя её своим интересам. Даже когда за него болтал Дмитрий, у того-то язык куда лучше подвешен, всегда последнее слово оставалось за старшим братом и главой всей семьи. А уж семью Василий и до восшествия на престол держал в кулаке.

— Узнать желательно ли тебе, дядюшка, не царём русским стать, — ответил я, — но патриархом. Знаешь ведь, поди, что приказал нам всем долго жить Гермоген, так что нет нынче патриарха на Руси.

— Мыслишь ты, Михайло, сам в цари попасть, а меня патриархом тогда назначить, — прищурился Василий, — ибо я теперь чернец и шапка Мономаха не по моей голове.

Я знал, что сейчас он про себя прикидывает как ему лучше быть. На Соловках, конечно, будет трудно да только и оттуда выбраться можно, а уж раз так, они с Дмитрием сумеют, люди достаточно умные, чтобы и на духовной ниве стяжать себе достаточно благ и подняться высоко. Ведь Шуйские же, пускай и опальные, но пострадавшие за Русь. Оно ведь сейчас и в Москве хорошо все помнят каким было правление моего дядюшку, с тех же Соловков или даже из Кирилло-Белозёрской обители, несмотря на все беды, постигшие те края в Смуту, оно выглядит уже не таким и скверным. Просто не повезло царю — бояре, как водится, дурные попались, он, верно, порядок навести хотел, вот его и свергли и в монахи против воли постригли. Да только на то, чтобы пройти тот же путь, каким воспользовался Фёдор Никитич Романов, он же воровской патриарх и митрополит Ростовский Филарет, у Василия просто времени нет. Фёдор постригся в монахи ещё довольно молодым человеком, Василию же лет достаточно и потрясения Смуты вряд ли сказались на его здоровье наилучшим образом.

— Мыслю, Василий, — кивнул я, — потому как не могу более сидеть в стороне да глядеть, как Русь святую на куски рвут, как красную тряпку.

— На литовской земле выучился, — кивнул в ответ больше самому себе Василий, — а тут, значит, пришёл науку в жизнь воплощать. Ловко это у тебя вышло.

— Так ведь сам ты, Василий, — напомнил ему я, — в Литву меня отправил.

— После вернуть хотел, — вскинулся дядюшка, — да только не отвечал ты на мои письма. Ни одно не вернулось из Литвы.

Надо ли говорить, что ни единого письма из Москвы я не получал, магнаты вроде Сапеги с Острожским и Радзивиллами ограждали меня ото всех новостей с родины. Да и сам я не хотел о том, что дома происходит, ничего знать покуда не поговорил с Густавом Адольфом на коронации Сигизмунда Прусского. Ничего об этом говорить Василию не стал, ни к чему оправдываться перед ним.

— Как бы то ни было, — пожал я вместо этого плечами, — а теперь если ты мне поможешь, то быть тебе сперва митрополитом где-нибудь в Твери или Туле, где место есть, а там и до патриаршества недалеко.

— А взамен ты хочешь, чтобы я поддержал тебя, — снова кивнул больше самому себе Василий.

— Не ты, — возразил я, — но остальные наши родичи. Для них ты, пускай и в опале и в монастырь заперт, всё ещё старший в роду. Разошли письма, чтоб не прятались родичи и свояки наши как мыши под веником, чтоб в Москву ехали, и кричали меня в цари. Поможешь в этом, и я сделаю тебя патриархом, потому как человек ты достаточно мудрый и с таким великим государством как Россия поможешь мне управиться.

Это была не совсем уж откровенная лесть, ведь я считал своего дядюшку достаточно разумным человеком, который мог бы стать не самым дурным царём, вроде того же Годунова, если бы иногда имел больше силы воли. Особенно в отношении брата своего тогда ещё князя Дмитрия. Их ведь в монахи вместе постригли, в то время как младшего брата Ивана-Пуговку никто толком и искать не стал. Никому он не был нужен в отличие от двух старших братьев.

— А кем же Дмитрию тогда быть? — задал вопрос, которого я ждал, Василий.

— Иноком Соловецкого монастыря, — жёстко произнёс в ответ я, — потому как там ему самое место. Пускай сидит в соседней келье со схимником Стефаном да думает о жизни своей и о том, как он прожил её, и как ему грехи свои тяжкие перед отчизной отмолить.

Ничего не стал мне возражать на это дядюшка, наверное, и сам много думал о своём брате, и о том чего стоили свергнутому царю его наущения, которым он внимал и верил. Ведь достаточно умён мой дядюшка, чтобы понимать, на чьих плечах лежит известная доля вины за его свержение и насильственный постриг.

Конечно же, Василий не ответил мне сразу, попросил вернуть его обитель, чтобы там в тиши и покое обдумать всё. Но я знал, очень скоро ко всем Шуйским, какие ни остались в России, и к своякам нашим, и к тем, кто хоть чем-то должен ему, полетят письма от «инока Василия из Великой Лавры» с призывом ехать в Москву и поднимать свой голос за родича Михаила Скопина-Шуйского, когда того в цари выкликать станут.

Если первый день Земского собора был громким, то следующий, когда начали выкликать претендентов в цари, ославился просто невероятным ором. Представители разных претендентов вопили во всё горло, казалось, вот-вот голос сорвут, иные из князей с боярами и сам были не прочь проорать как следует, оплёвывая бороду. Они доказывали друг другу достоинства тех или иных людей, кичились местом, припоминали заслуги рода или самого претендента. Тут же хулили противников напропалую, вытаскивая самые неприглядные факты, иногда закапываясь чуть ли не в прошлые столетья, во времена Иванов Великого и Грозного, а то и пораньше, когда царства-то ещё не было, а лишь Великое княжество Владимирское и Московское. Тащили такое грязное бельё, что только диву даёшься, подобного даже в самой «жёлтой прессе» в моё время не печатали, а тут в Успенском соборе при всём честном народе, да при духовных лицах поминали такое, что и вспомнить стыдно, не то что пересказывать. Однако даже архимандрит Варлаам, остановивший вчера перебранку и отец Авраамий молчали, потому что сейчас бояре да дворяне с князьями не просто лаялись, но вспоминали деяния, которыми стоит гордиться или которых нужно стыдиться, определяя через них место рода того или иного кандидата в цари, что влияло в итоге на выбор.