Пушки из укреплений палили всё чаще и чаще. Теперь уже не было особой нужды целиться, только успевай заряжать, промахнуться по подступающей пехоте, наверное, сложнее нежели попасть в неё. А вот шведские пушки замолчали, чтобы не попасть по своим, и теперь пешие полки врага шли в атаку на наши позиции под просто ураганным огнём. Их прикрывали собственные четвертьфунтовки, вот только против укрывшейся за валами артиллерии они оказались почти бесполезны. И всё равно шведы продолжали палить из них, чтобы хоть как-то поддержать боевой дух собственной армии. Всё же наступать на вражеские позиции лучше, когда рядом палят твои пушки, о результатах их стрельбы обычные солдаты не слишком задумываются.
[1] 20 августа
Шотландцу Александру Лесли выпало штурмовать передовые московитские позиции. Покидая родину, он и не думал, что окажется в такой таинственной, как Аравия или Катай стране, и уж подавно не думал, что дикие московиты сумеют возвести настоящие оборонительные укрепления, какие не всюду в Европе увидишь. А уж в Европе-то Лесли повоевать успел!
Он вёл в бой своих соотечественников, но их было куда меньше чем финнов из Бьёрнеборгского и Ниландского полков. Финны были умелыми стрелками и ни в чём не уступали шотландцам — ни в меткости ни в упорстве в рукопашной схватке. Потому-то Лесли и отправили штурмовать московитские батареи. И его шотландцы шли вместе с финнами под ураганным огнём московитов. С сотни шагов Лесли велел мушкетёрам останавливаться и давать слитные залпы по засевшим в укреплениях врагам. Перезаражать мушкеты на ходу его люди умели, однако это сильно замедляло их, а терять солдат Лесли не хотел. Поэтому каждая рота трёх полков сделала лишь по одному залпу, заставляя московитов укрываться за валами от мушкетного огня.
— Сейчас картечью лупанут, — выдал шагавший пешком рядом с Лесли финский капитан, командовавший Ниладнским полком.
Имени его Лесли не запомнил, он вообще с трудом запоминал имена финнов, слишком уж сложно они для него звучали. Впрочем ниландский капитан достаточно хорошо говорил по-немецки, правда, смешно растягивая слова, но и у самого Лесли был сильный шотландский акцент, так что как они понимали друг друга оставалось для наёмного офицера загадкой.
— А после пойдём на штурм, — кивнул ему Лесли, проверяя пистолет и тяжёлый палаш, отцовское наследство, ему он доверял куда больше чем шпагам.
Финский капитан и вовсе ходил с чем-то вроде дедовского меча, только с современной гардой, заменившей старинную крестовину. Но для такой дикой страны как Московия, это, наверное, наилучшее оружие.
Последний перед штурмом залп из вражеских редутов был страшен. И в самом деле по наступающим ударила картечь, словно свинцовой метлой пройдясь по рядам, не щадя ни финнов ни шотландцев. Но недаром и те и другие славились своим упорством, потому генерал Горн отправил на штурм именно их. Вот только вместе с пушками по ним выстрелили и засевшие за валами московитские аркебузиры, и били они ничуть не хуже наступавших. Но и это не остановило финнов с шотландцами, через настоящую свинцовую метель, ранившую и валившую с ног одного солдата за другим, они с диким криком рванули прямо к валам, прикрывавшим московитские редуты. И война из цивилизованной и где-то даже размеренной, вмиг обратилась в первобытную в своей кровавой жестокости бойню.
Но прежде чем шведы перебрались через валы, ринувшись в рукопашную, прямо им в лица полетели чугунные ядра гранат. Прямо как кирасирам на Валдае. Вот только тогда Книпхаузен не поверил докладам собственных кавалерийских офицеров, и решил, что те просто пытаются оправдаться даже потерю Пера Браге Младшего. Не стал он докладывать о них и Горну, решив, что его попросту сумасшедшим сочтут — ведь это ж дикая Московия, откуда тут взяться гранатам. И теперь за это расплачивались шотландцы и финны Александра Лесли.
Взрывы не остановили атаку — слишком уж мало было гренадер на передовых редутах. Да и многие из них не блистали выучкой, и подчас кидали гранаты с незажжёнными фитилями. То ли боялись запалить их, чтоб в руках не взорвались, то ли именно выучки не хватило, над ними урядников не было, гренадер расставили среди простых стрельцов, и всё они делали сами, без команд. И всё же, несмотря на это, гранаты унесли жизни многих ринувшихся на штурм редутов с люнетами финнов и шотландцев передовой бригады Александра Лесли. Сам он в первых рядах не шёл, как и ниландский капитан, но прекрасно видел, как взрывались гранаты и катились с валов солдаты, убитые и контуженные. Вот только их место быстро заняли новые, и бой пошёл уже внутри передовых московитских редутов.
Это была жестокая, кровавая рукопашная схватка, я наблюдал за ней через зрительную трубу, и та выхватывала своей линзой как будто самые отвратительные моменты её. Люди катались по земле, убивали друг друга чем придётся. В ход шло всё, всё могло сойти за оружие, если как следует врезать. Редко кто фехтовал, места мало. Били прикладами пищалей, банниками пушек, мутузили друг друга пудовыми кулаками, в ход часто шли засапожные ножи. Словно обратившись в диких зверей люди убивали друг друга, не обращая внимания на кровь. А её там лилось много, очень много.
Пушки замолчали по всей передовой линии, и приободрившиеся шведы пошли веселей. Как будто громче и задорней забили барабаны, звонче и неприятней запели флейты. Размеренный шаг пикинеров и мушкетёров как будто ускорился. Враг видел, передовым отрядам удалось заткнуть наши пушки и теперь нужно развить успех.
— Не пора бы двинуть наши полки? — спросил у меня Пожарский. Князь как всегда пренебрегал зрительной трубой, говорил, что ему и свои глаза хорошо служат, в стекле нужды нет.
— Рано ещё, — покачал головой я, лишь на мгновение отрываясь от наблюдения за боем в редутах, давая отдых глазу. Не то, чтобы это было так уж нужно, за общей ситуацией я мог следить и так, однако мне важно было видеть последствия принятых решений. Люди — не пешки на шахматной доске, они умирают в мучениях по моему приказу, дерутся и убивают врага, порой из последних сил, платя за это своими жизнями, лишаются навек здоровья, оставаясь калеками. И потому я должен смотреть как они сейчас дерутся, сдерживая шведов.
— Жарко там, — проговорил Пожарский. — Ещё немного и сомнут свеи редуты.
— Там крепкие ратники сидят, — ответил я, — продержатся ещё.
И в самом деле, в редуты первой линии я посадил лучших стрельцов, тех, кто отлично умеет драться в укреплениях, как говорят в это время «в закопях». И не только огненным боем, но и в съёмном труса не спразднуют. Они это доказывали отбиваясь от штурмовавших их шведских рот. В ход не раз шли гранаты, оказывавшие скорее ошеломляющее действие, убитых и даже контуженных вряд ли так уж много. И всё равно взрывы действуют на людей не слишком воодушевляюще. Ведь среди атакующих никто не знал, что гранат нам хватит едва ли на сегодня. Правда, и драться как в Коломенском или под Варшавой, несколько дней, я не собирался.
— Может, хоть рейтар туда кинуть? — подъехал поближе Алябьев. — Или вот конных пищальников? Подскачут, пальнут пару раз — и ходу.
— А давай, — решился я. — Быть может, отобьём первый натиск, а там видно будет.
Алябьев решил сам повести в бой конных самопальщиков. Мои слова он принял как приказ атаковать, и немедленно, покуда вместо него кого другого не отправили, развернул коня и ускакал к позиции, где стояли конные пищальники. И десяти минут не прошло, как они размеренной рысью поскакали к редутам.
Я снова приник к окуляру зрительной трубы, глядя на поле боя.
Густав Адольф отнял от глаза зрительную трубу. Он так внимательно вглядывался в выехавших на поле московитских всадников, что оба глаза заболели. И правый, который он напрягал, всматриваясь в странных всадников, и зажмуренный левый.
— Это они и есть? — поинтересовался король у Книпхаузена. — Московитские драконы?
