— Свеи пол-России проглотят, — с досадой говорил я князю Мосальскому после очередного заседания Совета всея земли, на котором снова не было принято ни одного по-настоящему серьёзного решения, — а второй половиной закусят прежде чем мы здесь начнём хотя бы войско собирать.

Оторвавшись от обсуждения очередных кандидатов в первые воеводы, Совет, наконец, приговорил начать созывать ратных людей со всех городов, что готовы ополчаться против семибоярщины (теперь пущенное мной слово уже вполне упоминалось в официальных документах), да собирать посошную рать. А вот о снабжении войска и денежном жаловании договориться уже не сумели.

— Я считал, что ляхи да литва болтать горазды, — вздыхал я, — да убеждаюсь всё сильнее, что и русские люди от них недалеко ушли.

— Всегда у нас царь был, — ответил мне тогда Мосальский, ничуть не меньше моего раздосадованный бесконечной болтовнёй, — и народ ждал, что тот скажет. О чём бы ни уговаривались, на Москву одним глазом поглядывали, что там скажут, не осудят ли самоуправства. А теперь царя нет, и смута великая во всю ширь развернулась. Не ведают люди, что им делать, боязнь их великая берёт, вот и говорят, говорят, говорят, как будто от слов их дело само управиться может.

Тут с ним было не поспорить, мне и самому страшновато было взваливать на плечи ответственность за всю Россию, лишённую царя. А ведь судьба всей земли русской ляжет не только на плечи первого воеводы, что поведёт ополчение к Москве, но и всех в Совете, и легче та ноша не становится от того, что разделена между многими, одинаково тяжко давит она всем на плечи, пригибая в земле.

Однако вскоре события начали развиваться так, что Совету стало не до заседаний. И первым звонком было прибытие в Нижний Новгород келаря Троице-Сергиева монастыря Авраамия Палицына.

В школьной программе, как я припоминал, о нём что-то говорилось, но что именно уже точно не могу сказать. И потому его появление на Соборе всея земли стало для меня неожиданностью, вот только на остальных оно произвело неизгладимое впечатление. После говорили, что он едва ли не пешком пришёл из Троице-Сергиева монастыря, однако на самом деле Авраамий приехал в возке и сопровождал его сильный отряд архиерейских детей боярских, многие из них сражались плечом к плечу с монахами во время осады. Чернец в рясе прошёл через собравшихся на очередное пустопорожнее, как мне тогда казалось, заседание Совета словно раскалённый нож сквозь масло. Он никому не кивал и не раздавал благословений, шагал, будто был здесь один, и никого вокруг. Даже на князя Долгорукова, с кем вместе выдерживали все тяготы долгой осады, не взглянул, словно и не ведал, кто это.

— Празднуете! — обратился сразу ко всем чернец. — Тризнолюбствуете! А на Москве бояре продают шапку Мономаха свеям, выторговывают свои тридцать сребреников. Воевода свейский именем Яков вошёл в Кремль, а с ним сила великая. Вся Москва стонет под игом латинянским, какого и при первом воре не было!

Он отлично умел обращаться с аудиторией. Сделал паузу, давая всем собравшимся на Совета, что происходит, и лишь после продолжил:

— Заруцкий-атаман с Маришкой да Ивашкой-ворёнком, — всё тем же хорошо поставленным голосом вещал он, — да с воеводой Трубецким и всеми казаками да стрельцами многими московскими под Псков ушёл, крест целовать третьему уже вору, что в Псковской земле объявился и смуту там наводит превеликую.

Снова пауза, но уже короче, потому что нужно держать внимание.

— Патриарх Гермоген, — обратил он внимание на другое, — ввергнутый в узилище в Чудовом монастыре, аки митрополит Филипп при Грозном царе, шлёт во все концы грамоты с верными людьми. И вот что он в них пишет всему миру и всей земле русской.

Никакой грамоты у Авраамия не было, он начал цитировать по памяти, но таков уж был авторитет обители, откуда он прибыл и самого патриарха, что никто не усомнился в правдивости каждого его слова.

— Вы видите, как ваше Отечество расхищается, как ругаются над святыми иконами и храмами, как проливают кровь невинную… — Авраамий сделал короткую паузу, как будто собираясь с мыслями. — Бедствий, подобных нашим бедствиям, нигде не было, ни в каких книгах не найдёте вы подобного.

Он снова замолчал, но теперь уже надолго, заставив всех думать над словами заточённого в узилище патриарха.

— Сколько ещё вы будете медлить, православные? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь, а потому каждый принял его слова на свой счёт. — Сколько ещё будете позволять врагу, аки волку, аки льву рыкающему, рвать нашу Отчизну на части? Сколько ещё дадите прорастать семени крапивному, рождающему новых воров? Когда встанете с печи, аки богатырь?

Имени богатыря Авраамий упоминать не стал, жива ещё память была о почти полном тёзке, носившем имя Илейка, выдававшем себя ради разнообразия не за царевича Дмитрия, как прочие, но за Петра Фёдоровича — сына царя Фёдора Иоанновича, у которого никаких сыновей не было и в помине.

— Готов народ подняться да ополчиться против врага, — выступил вперёд, встав рядом с Авраамием князь Долгоруков, — да только нет у нас вождя, за кем бы все пошли, как один.

— Есть у вас вождь, Григорий, — ответил монах, — только признать вы его не желаете. Пускай сам он скажет, — обернулся он ко мне, — что молвил патриарх наш, когда ты, Михаил, чудесным образом на смертном одре в себя пришёл?

Я отлично помнил и старое, костистое лицо соборовавшего меня патриарха и его слова, однако сам произнести их не мог. Язык не поворачивался.

— Язык проглотил, княже? — усмехнулся Авраамий. — Али забыл, то простительно тебе, ибо едва ты Господу душу не отдал тогда. А сказал наш патриарх вот что. — Он снова как будто преобразился, прямо как в тот момент, когда по памяти читал воззвание Гермогена. — Слава Те, Господи, Святый Боже, Святый Крепкий, — Авраамий снова сделал эффектную паузу и закончил: — Спасена Отчизна.

И снова в Совете воцарилась тишина так, что слышно было как кто дышит и переминается с ноги на ногу.

[1] Служилые делились на две категории: тех, кто служил по отечеству, и тех, кто служил по прибору. По отечеству служили бояре и «дети боярские»(дворяне). Они составляли костяк вооруженных сил государства. Получали за свою службу земельные наделы и денежное жалование. По прибору служили: посадские, свободные люди и «гулящие» люди (в Русском государстве в XVI-XVIII веках так называлась категория нетяглого населения). В число служилых людей по прибору входили: стрельцы, пушкари, затинщики, воротники, казаки городовые и станичные (кормовые и поместные). Правительство платило этой категории жалование деньгами или землёй, иногда натурой. Разрешало им заниматься мелкой торговлей и ремёслами

[2] Год в Русском царстве до Петра I начинался с 01 сентября, поэтому события романа «На Литовской земле» в основном происходят в прошлом 7119 году

Они собрались тайно, потому что узнай об этом даже самые надёжные люди, кому вроде и можно доверять, то кое-кому не сносить головы. Быть может, казацкий атаман Иван Заруцкий ещё и сумел бы прикрыться товарищами, вырваться и уйти, но у его собеседников на это не было ни малейших шансов. Слишком уж крепко проросли они на Москве, обзавелись дворами и бросить всё им было бы куда сложней. Да и родных под удар подставлять не собирались ни князь Трубецкой, командовавший стрелецким приказом, ни Захарий Ляпунов, прибывший в Коломну говорить от имени своего старшего брата, рязанского воеводы Прокопия.

Принимал обоих атаман Заруцкий, потчевать не стал, на столе стояли лишь обёрнутые для тепла полотенцами кувшины с горячем сбитнем. Оба гостя причастились его, морозы после Рождества ударили нешуточные, и горячий напиток был как нельзя кстати. Оба уселись на лавки в тесной светёлке, где принимал их Заруцкий. Тесна она была не из-за жадности атамана, небольшое помещение легче протопить и поддерживать внутри такое тепло, чтобы гостям не пришлось бы надевать промёрзшие по дороге из Москвы в Коломну шубы.