Временный командир кирасирского эскадрона отдал приказ разворачивать коней, и корнет повторил его несколько раз. Труба пела звонко и громко, так что её слышали все на поле боя. Кирасиры отступили, отмахиваясь от московитских пикинеров палашами, и поспешили выполнить второй приказ временного командира, собравшись у знамени.
Первая атака рейтар нигде не дала результата. Московитские пикинеры устояли всюду. На валах, соединявших редуты, дралась уставшая шведская пехота, но даже лучшие её солдаты, не смогли прорваться через строй врага. Рейтары наскакивали в караколе, обстреливали вражеских пикинеров, почти лишённых прикрытия аркебузиров, однако тех поддерживали с флангов, из редутов и люнетов, не давая рейтарам чувствовать себя совсем уж свободно. Кое-где рейтары ни разу не ударили в палаши, обстреляв московитский строй, их командиры так и не решились скомандовать рукопашную.
Его величество был готов рвать и метать, однако сумел сохранить приличествующее королю ледяное спокойствие. Недаром же он звался Львом Севера, а лев всегда спокоен, никогда не проявляя лишних эмоций. Однако все, кто знал короля достаточно хорошо, понимали, что он не просто в гневе, он в ярости, потому что лицо Густава Адольфа побелело, приняв какой-то почти восковой оттенок, как у покойника. Иные люди от гнева краснеют, а Густав Адольф так бледнел, что казалось, он вот прямо сейчас свалится и уже не поднимется на ноги.
— Эверт, — голос короля как нельзя лучше подошёл бы покойнику, лишённый каких бы то ни было эмоций, — наши атаки не имеют никакого эффекта, а ведь перед нами лишь передовые отряды московитов. Вы говорили, они готовы сломаться и побежать, однако можете видеть своими глазами, они стоят как прежде, выдерживая атаки нашей кавалерии. Более того, — король сделал паузу, — нам не удалось взять ни одного редута.
Генерал Горн был обескуражен. Он считал, что хорошо знает московитов, все их сильные и слабые стороны. Однако он не предполагал, что те сумеют после нескольких часов перестрелки, выстоять против мощной кавалерийской атаки. Пускай шведские рейтары и даже кирасиры уступали польским крылатым гусарам, однако тех никогда не было много, основную часть составляла лёгкая конница, вроде тех же московитских дворян, только существенно лучше вооружённая. И всё же им далеко было до рейтар с их отменной выучкой. А выходило, что московитские пикинеры, первых из них учил ещё Кристер Зомме, всё ещё не восстановившийся после ранений, полученных два года назад, и не принявший участия в этом походе, держались против рейтар. Каким чудом — этого генерал Горн взять в толк не мог. О чём честно сообщил его величеству.
— От тебя, Эверт, — в сердцах выдал король, — никакого толку нет. Надо было оставить тебя оборонять лагерь, Книпхаузен бы мне здесь пригодился больше.
Горн был до глубины души уязвлён словами короля, однако как честный вояка не мог не признать его правоты. Быть может, его величеству стоило бы прислушаться к советам генерала Книпхаузена. Но говорить ничего подобного Горн, конечно же, не стал. Он был честным, но отнюдь не недалёким воякой.
Собравшись у знамени кирасиры готовы были снова ринуться в бой, однако их остановил командир полка, седоусый капитан подъехал к временному командиру кирасирского эскадрона и велел тому придержать своих людей.
— Я кину вперёд рейтар, — добавил он, — пускай как следует разомнут строй московитов караколем, а после ударят кирасиры.
В этом был толк и пускай командир полка вовсе не должен был ничего объяснять простому лейтенанту, однако между рейтарами и кирасирами в самом полку отношения строились весьма запутанные. Так что временный командир кирасир кивнул капитану и вернулся к своим людям.
— Ждём, — сказал он стоявшим рядом офицерам и те передали команду дальше. — Сейчас рейтары позабавятся с этим медведем, а после мы приколем его.
Остготландские рейтары бросили коней в атаку на московитскую пехоту, закрутив жестокую пляску караколя.
[1] Пики на кавалерию! (исп.)
Я оторвался от окуляра зрительной трубы. Дальше смотреть на то, как держится на передовых позициях наша пехота, сил просто не осталось. Я просчитался, недооценил своих ратников, пикинеров и пищальников нового строя. Они держались под напором врага, перекрывая путь к атаке нашей же собственной коннице. Я отправлял на передовую, к редутам и валам всё новые и новые роты пикинеров и пищальников. Те, кто вышел из боя, переводили дыхание и готовились вступить в него снова. Их я слал в редуты, чтобы сменить дравшихся там уже который час стрельцов. В аду крови, стали и порохового дыма наша пехота держалась, несмотря ни на что. И это стало моим самым большим просчётом, который вполне может стоить сегодня победы. Просто потому что мне негде применить кавалерию, и почти половина войска стоит без дела, пока другая отчаянно дерётся и гибнет.
— Где-то да порвётся, — заявил князь Пожарский, глядя то на поле боя, то на небо, — вот туда и надо будет бить.
Я и сам не видел тактики лучше, поэтому кивнул в ответ. Отправил завоеводчика к Лопате Пожарскому, чтобы его конные копейщики были готовы ударить в любой момент. А в том, что где-то вскоре порвётся-таки и им придётся бить, я ничуть не сомневался. Весь план сражения летел в тартарары, значит, надо прямо на ходу выдумывать новый. Чем я и занялся.
— Конным самопальщикам найти свежих коней, — велел я, прикидывая, что ещё можно сделать, — хоть на поле боя ловите, но через полчаса у Алябьева должны быть свежие лошади. Хотя бы чтоб заменить захромавших и совсем выбившихся из сил.
Кони у самопальщиков хуже рейтарских, да и приморены сильно после всех их скачек по полю боя. Но сейчас они снова нужны мне. Вот только надо ещё немного подождать.
— Чего ждать-то, Михаил? — кажется последнюю фразу я произнёс вслух, и удивлённый Пожарский задал мне вопрос.
— Когда до свейского короля дойдёт весть и разгроме его обоза, — ответил я. — Вот тогда и придёт время действовать.
Конечно, в это время мы должны были драться со шведами уже за линией редутов, но раз пехота держится, несмотря на все атаки вражеской кавалерии и штурмы укреплений, придётся рисковать. Выбора мне в этот раз не оставили собственные ратники, показав себя слишком хорошо, чего я, к стыду своему, никак не учёл.
Они налетели на тыл врага, словно вихрь. По широкой дуге обойдя фланг, миновав укрепления, которыми Книпхаузен обнёс Медное, они ринулись к селу со стороны реки Тверцы. Лёгкие всадники поместной конницы и татары прошли речным берегом, и обрушились на село откуда не ждали. И вновь, как на Кичке, от стремительного поражения, шведов спас полковник Лапси.
Оставшись в тылу, он не стал садиться в седло, командовал прямо с походного стула. Однако его слушались командиры пехотных полков, потрёпанных при штурме передовых московитских крепостей, а непосредственным исполнителем воли Лапси стал Ганс Георг фон Арним-Бойценбург, который всему длинному именованию предпочитал родовую фамилию Арним. Он был капитаном в полку наёмных мушкетёров, которыми командовал Лапси, и полковник ему полностью доверял. Когда налетели московиты, именно Арним взял командование полком на себя и сумел отразить, пускай и с потерями, первый натиск врага.
— Эти дикари действовали также, как на той речке, — рапортовал он после схватки полковнику. — Пускали стрелы, пытаясь размягчить наш строй, но прорваться не смогли. Слишком плотный огонь мушкетёров.
— Это только разминка, Арним, — покачал большой головой Лапси. — Разведка — не более того. Настоящего удара московиты ещё не нанесли. Они его только готовят.
Шведский полковник достаточно хорошо изучил врага, и оказался прав. Ляпунов не рассчитывал на быстрый успех. Проведя своих людей вместе с татарами берегом Тверцы, он не думал сходу взять вражеский стан, помнил бой с отступающим русским манером Мансфельдом, и понимал, что враг у него упорный, которого легко не сломить и уж точно вокруг пальца не обвести. Особенно после того, что проделал Пожарский со своей конной ратью.
