И отправил гонца к рязанским дворянам, прикрывавшим там нашу пехоту с приказом уходить. Теперь оставалось лишь ждать, попадётся враг в расставленную ловушку или нет.
Всё же нюландский полковник Олаф не был глупцом, и не поверил, что всё может быть так легко. Враг просто взял и снял с фланга всю кавалерию, как будто приглашал его ударить сбоку по пикинерам и стрельцам. Слишком уж явная ловушка, рассчитанная на полного кретина, а уж кем-кем, но кретином Олаф не был. Подозрения его развеял уппландский полковник Фердинанд, примчавшийся с новостями с противоположного фланга.
— Мы там крепко прижали московитов, — выпалил он. — Они поддаются. Крепкие парни, ничего не скажешь, но не выдерживают. Мансфельд отправил туда эскадрон вестргётских рейтар и всех союзных нам московитских дворян из Нойштадта.
— Мансфельд хочет обрушить их правый фланг, — кивнул Олаф, — а московитский генерал рискует всем и кидает всю кавалерию туда, чтобы сдержать нашу атаку. Он зарвался, этот московит, поставив всё на пехоту. Наверное, дворяне не горят желанием воевать у него в ополчении, потому он и опирается на пехоту. Но мы докажем ему, что была ошибка.
— Олаф, — попытался остановить его Фердинанд, — подумай, прежде чем отдавать приказ. Это же прямое нарушение, за такое Мансфельд и расстрелять может.
— Он хочет победу себе, Фердинанд, — отмахнулся нюландец, — а я покажу ему, что мы, шведы, умеем воевать не хуже германцев.
И он взмахнул рукой, давая лейтенанту сигнал, и тут же запела труба, призывая рейтар на бой. Конечно же, Олаф сам повёл их в атаку. Закованных в сталь рыцарей с длинноствольными пистолетами в руках. Выстроившись в три линии они пустили коней шагом, затем перешли на лёгкую рысь, отлично выученные кони легко держали строй на зависть московитской пехоте, шли морда к морде, никто не вырывался вперёд, не отставал. Олафу было чем гордиться.
Но и враг не сплоховал. Толстоватый унтер в сером колете и стальном шлеме не то из испанцев, не то из англичан, командовавший задними рядами, заметил угрозу, и принялся орать во всё горло, разворачивая часть уже сражающегося полка для отражения угрозы с фланга. Ему приходилось хватать кое-кого за плечи разворачивать лицом к новому врагу. Не по глупости или незнанию, но потому что его просто не слышали в пылу боя, в шуме отчаянно рубки первых рядов, далеко не все солдаты реагировали на его команды. И всё же каким-то чудом ему удалось выстроить их. Первый ряд опустился на колено, положив руки на рукоятки коротких топориков и сабель, у кого были. Второй положил пику на грудь, выставив перед налетающей кавалерией настоящую стену стальных наконечников, целящих коням в морду и в грудь.
Отступать было поздно, хотя Олаф и видел, что враг подготовился к атаке. Ну да пускай попробуют свинца! Его нюландские рейтары и не таких солдат заставляли дрогнуть залпами из пистолетов. Первый ряд лихо, почти нагло подлетел к самым пикам и пальнул в упор — прямо в опущенные головы присевших на колено московитов, в грудь и в лица тем, кто стоял за их спинами во втором ряду. У всех нюландцев из первого ряда была по два пистолета, и почти у всех они выстрелили без осечек. Сам Олаф целил в толстоватого унтера в сером, хотя это и противоречило законам войны. Но то ли рука дрогнула у полковника нюландских рейтар, то ли Господь хранил унтера, пуля лишь скрежетнула по его шлему, оставив длинную царапину, но без каких-либо последствий. Другим же московитским солдатам повезло куда меньше. Они падали на месте, сражённые пистолетными пулями, но куда чаще хватались на места, куда те угодили, и спешили отступить в тыл, пытаясь руками унять кровь. Толку мало, но от боли человек редко может здраво соображать, особенно получив пару ортов[1] свинца в плечо или тем более в грудь.
За первым выпалил второй ряд, за ним третий. За палаши рейтары браться не спешили. Пустив коней галопом, они отъехали не так уж далеко, чтобы по приказу Олафа, переданному трубами, начать вертеть смертоносной для пехоты танец, караколь.[2] Перезарядить пистолеты недолго, а стрельцов все московиты послали вперёд, работать своими жуткими топорами-бердышами, ничем не уступавшими алебардам. Прикрыть пикинеров от конницы оказалось некому.
Но так только казалось уже праздновавшему в душе победу полковнику Олафу.
[1] Орт (от шведск. Ort) — старинная шведская мера веса = 4,25 грамма
[2]Караколе (исп. caracol — «улитка») — манёвр в верховой езде и, ранее, в военной тактике. Тактика, называемая «караколь» в современном понимании данного термина, возникла в середине XVI века как попытка включить использование огнестрельного оружия в тактику кавалерии. Всадники, вооруженные двумя пистолетами с колесцовыми замками, почти галопом приближались к цели в строю, состоящем из двенадцати шеренг. Как только очередная шеренга приближалась на расстояние выстрела, всадники этой шеренги останавливались, слегка поворачивали своих коней сначала в одну сторону, стреляли из одного пистолета, потом в другую, стреляли из другого пистолета, затем разворачивались, проезжали сквозь остальные шеренги и становились в тылу строя
Дмитрий Пожарский, прозваньем Лопата, зрительные трубы не признавал, и без них глаз у него верный. Когда старший родич отправил его вперёд, прикрывать со скрытой рощей позиции фланг ратников с долгими списами, он подумал, что не быть бою. Не купится враг на такую очевидную уловку. Но купился же, и теперь, налетев на строй ратников, готовился к новой атаке.
— Ишь куражатся, сволочь свейская, — буркнул князь, глядя на изготовившихся ко второму наскоку рейтар. — Пора бы и нам вдарить, Яромир?
— Они втянулись, — кивнул записанный в разряд учителем гусарского строя Яромир Рекуц, на которого князь Лопата-Пожарский опирался, понимая, что сам он может повести гусар за собой, но вот чтобы толково командовать ими нужно ещё учиться. И лучшего учителя чем этот самый Рекуц не будет. — Как только первый ряд выстрелит по пикинерам, мы выедем из леса, и ударим по рейтарам, когда их пистолеты будут разряжены.
— Но там же православные гибнут! — воскликнул Иван Шереметев, который имел справную броню и достаточно долго тренировался вместе с гусарами, чтобы сегодня пойти с ними в бой простым ратником. В выборном, да ещё и гусарском полку, это уж точно урона чести не нанесёт, да и брат меньшой его в этом поддержал.
— А ещё больше погибнет их, Иван, — осадил его Лопата-Пожарский, — ежели не ко времени ударим!
И словно ответом на его слова стали выстрелы рейтарских пистолетов. На поле перед строем ратников с долгими списами начинал крутиться смертоносный караколь.
— Ну, братья, — вскинул руку после кивка Рекуца Пожарский, — вперёд! Бей, кто в Бога верует!
И впервые гусары нижегородского ополчения ринулись на врага в настоящем сражении.
Они врезались в не успевших перезарядить пистолеты рейтар, и опрокинули их. Это был самый настоящий разгром. Не ожидавших подобной атаки (откуда взяться здесь с польским или литовским гусарам?) нюландцев именно опрокинули. Они взялись за тяжёлые шпаги и палаши, но первого — самого страшного — натиска русских гусар выдержать не сумели. Валились наземь закованные в сталь наследники европейских рыцарей, никто из них не ожидал удара конных копейщиков, да ещё и столь отменно выученных. Будь против них хотя бы и сами уже ставшие легендарными польские крылатые гусары, разгром мог бы, наверное, не столь сокрушительным. Валились на землю выбитые ударами длинных копий рейтары, иные вместе с конями. Кто-то успевал выхватить палаш или тяжёлую шпагу, но против длинных пик это довольно слабое оружие. И потому вот почти только что крутившие смертельный для пехоты, не прикрытой стрельцами, караколь рейтары оказались смяты и разгромлены. В полном беспорядке отступали они обратно. Да и не было это отступлением — для этого есть более точное слово. Бегство. Позорное бегство с поля боя.
Полковник Олаф не понёс после никакого наказания. Он погиб в первые минуты боя. Его выбил из седла Иван Шереметев, несшийся в первых рядах гусар, и выбравший себе целью пышного свея с целым султаном перьев на шлеме. Удар шереметевского копья был так удачен, что не успевший обернуться к нему Олаф мигом вылетел из седла. Красивый плюмаж его из перьев белой цапли, которым он так гордился, был переломан и втоптан в грязь конскими копытами. Сам же нюландский полковник прожил достаточно долго, чтобы увидеть с земли бегство своих рейтар. Шереметевское копьё пробило кирасу, но добрая нюрнбергская сталь спасла шведа и острие вошло неглубоко. Он лежал на боку, не мог нормально дышать из-за переломанных рёбер, а каждый вдох был влажным из-за крови, текущей в лёгкие. Он лежал, умирал и наблюдал последствия своего решения, весьма печальные последствия.
