— Почему тут сидим? — недовольно спрашивал у него татарский мурза Еникей по прозвищу Собака, которым он весьма гордился, говоря, что дано оно за преданность. — Зачем так долго? Булай уже саблю кровью напоил, а мы тут сидим, в камышах.
— Тебя, Собака-мурза, — глянул на него Ляпунов, — мне Скопин-мурза как пса отдал, вот и слушай меня как пёс. Хороший пёс знает, когда нужно лаять, а когда пасть закрытой держать да зуб точить.
— Смотри, Ляпун-мурза, — обиделся не на прозвище, а на обращение, Еникей, — как бы на тебя тот зуб не пришёлся.
— Обломаешь, — прямо бросил ему Ляпунов, отлично знавший как вести себя с союзными татарами. Покажешь им слабость, они тебе тут же на шею усядутся и ноги свесят.
Собака Еникей скрипнул кривыми, давно почерневшими зубами, но продолжать свару не решился.
На свейский стан налетели меньше половину людей Ляпунова, да и поместных среди них было не так уж много, в основном татары того самого Булая-мурзы. Они обстреляли врага из луков и пистолей, но без особого успеха. Зато свеи теперь выстроились для отражения атаки и Ляпунов мог рассмотреть их через зрительную трубу.
— Приличную силу оставили в стане, — сказал он больше самому себе, но и с татарским мурзой надо было делиться впечатлением. Пускай тот и не самый приятный человек вот только воевать умеет, и в том деле, что поручил Ляпунову князь Скопин, разбирается получше рязанского воеводы. — Видать, пораненных и просто усталых после штурма наших укреплений оставили в Медном, оборонять стан и обоз.
— На тот берег уйти надо, — заявил мурза, — в слободу. Видишь, там воинов нет почти, всем сюда бежать велели. А там обоз свейского хана! Всё его добро! Свеи думают, что охраняют его на этом берегу, на том мало воинов оставили.
— А кони перейдут Тверцу здесь? — усомнился Ляпунов, которому идея атаковать оставшийся почти без защиты обоз понравилась.
— А надо по-татарски, — растянул рот в широкой ухмылке Собака-мурза, отчего лицо его стало ещё уродливей, хотя казалось куда уж дальше. — Слезть с сёдел и за гриву коня держаться. Конь такую переплывёт, и всадник с ним. Татарин переплывёт, а урус, — задумался Еникей, — без брони только, чтоб как татарин быть, тогда переплыть может.
Рязанский воевода в очередной раз посетовал про себя, что нет с ним верного брата Захария, которого можно было отправить с самыми лёгкими всадниками из поместных на тот берег вместе с татарами Еникея. Сам же Прокопий решил остаться на этом берегу и вместе с Булаем и дальше атаковать свейский стан, чтобы враг и не думал смотреть на другой берег Тверцы, покуда совсем поздно не станет.
Раз брата не было под рукой, пришлось кликнуть Фёдора Сунбулова, верного дворянина, с которым Ляпунов ещё от Болотникова к царю Василию перебежал. Был Сунбулов, конечно, хуже брата, не так всецело доверял ему Прокопий Ляпунов, да только более положиться не на кого, ведь человек нужен не только верный, но и среди рязанских людей известный, кто за собой хотя бы часть их поведёт.
— Бери самый лёгких из детей боярских, — велел ему воевода, — и отправляйся с собакиными татарами на тот берег. Жгите всё, чтоб дыма и огня побольше.
— Там, говорят, самого свейского короля обоз, — удивился Сунбулов, — есть что взять людишкам-то.
— Я не велю обоз тот палить, — осадил его Ляпунов. — В слободе найдётся, что по ветру пустить, а сам обоз — ваш, сколько успеете, уносите. Но остальное, тоже жгите, такой приказ у нас от воеводы.
Сунбулов не был рад такому приказу, потому что куда лучше вдумчиво грабить обоз после победы. Да только будет ли ещё та победа, бог весть, а тут обоз, да не абы какой, а королевский, уже в тебя в руках, да и делиться придётся с одними лишь татарами. Может, не так и дурно выходит.
Отобрав в отряд самых легко вооружённых детей боярских, у кого и шапки бумажной не нашлось, а из оружия одни только сабли, Сунбулов отправился к Еникею-мурзе, чтобы вместе с ним и его татарами броситься в воды Тверцы. Ляпунов же взяв остальных, куда лучше вооружённых, двинулся на помощь Булаю и тем рязанцам, что дрались сейчас со свеями вместе с татарским мурзой.
— Чёртовы московиты снова изводят нас своим караколем со стрелами вместо пуль, — заявил Лапси Книпхаузену, когда генерал лично приехал проверить, что творится в Медном. — Люди держатся, но если нас продолжат обстреливать в том же темпе, я уже за них не ручаюсь. Шотландцы Лесли и финны понесли большие потери при штурме, среди них много раненных, которых поставили в строй. Иным хватает и московитских стрел. Передай его величеству, что нам тут хватит одного эскадрона рейтар, чтобы сдержать врага.
— Я просил рейтар, — покачал головой Книпхаузен, — когда его величество с Горном отправлялись вперёд. Мне отказали тогда, а уж сейчас, когда бой у московитских редутов продолжается, точно ни одного кавалериста не дадут. Только повторят, что надо справляться своими силами.
— А где эти свои силы брать, — вспылил обычно спокойный как та самая скала, которую он напоминал всем телом, Лапси, — когда пушек нет, все на поле, конницы нет — вся на поле. А у нас только два полубатальона пикинеров и мушкетёры из разбитых полков. Кем драться прикажешь, Додо?
Они были одни в просторной комнате богатого дома, откуда командовал Лапси, и полковник вполне мог обратиться к старому боевому товарищу просто по имени.
— Теми, кто есть, Лапси, — мрачно ответил Книпхаузен, — других солдат у нас с тобой нет.
И тут в комнату ворвался вестовой, принесший воистину чёрные вести.
Ох и разгулялись же они в слободе! Прямо во всю ширь что русской православной, что татарской басурманской души. Защищала королевский обоз на этом берегу лишь полурота мушкетёров, немногим больше пятидесяти человек. Все они были солдаты опытные, бывалые, однако их оказалось слишком мало против объединённого отряда Сунбулова и Еникея-мурзы. Татары вместе со всадниками поместной конницы налетели на успевших выстроиться у многочисленных возов, телег и фургонов королевского обоза, мушкетёров. С ними вместе вставали те из обозников, кто знал с какой стороны за пику браться и как из мушкета стрелять. Все отлично знали о незавидной участи пленников, и даже самым робким хватало одного вида татар, несущихся со знакомым диким волчьим воем.
Но даже с обслугой мушкетёров было слишком мало. Они успели только дать слитный залп, стоивший жизней многим нападавшим, однако остальных потери не остановили, лишь распалив жажду крови. Почти никто из поместных и татар не стрелял из луков, даже из пистолей пальнули в самый упор, когда до врага были меньше лошадиного крупа. И тут же ударили в сабли — и полилась на землю кровь.
Мушкетёры отбивались прикладами и шпагами. Обозные тем оружием, что было у них. Но сдержать натиск дикой орды, налетевшей на них, они не смогли. Всё было кончено за считанные минуты. Всех мушкетёров перебили, да и обслуге досталось. Теперь самые жадные до крови татары гоняли их, подкалывая короткими пиками или саблями, а то и просто хлеща от души нагайками. Им никто не мешал, пока развлекаются, другим больше достанется добра из королевского обоза. А уж взять там было что.
— Хватай только рухлядь! — напоминал Сунбулов. — Всё равно всего не утащим!
Сам он пересел на одного из королевских кровных жеребцов, что остались по обозе. Наверное, на нём Густав Адольф в Тверь, а то и прямо в Москву въехать хотел, теперь же отличный конь достался рязанскому дворянину. Взял он себе и кое-что из королевской одежды, припрятав в сумах, притороченных в седлу мерина, на котором Сунбулов ездил прежде, и пару пистолей в богато расшитых жемчугом ольстрах, и ещё прихватил всякого. Еникей-мурза тоже не обидел себя, и гарцевал на столь же хорошем жеребце, как и Сунбулов, а на чалму себе пустил отрез китайского шёлка, которым обмотал голову.
— Воевода, — подъехал к Сунбулову один из его доверенных дворян его, человек небогатый, а потому верный, — тут наши, православные, есть. В драку за свеев не полезли. Что с ними делать-то?
