Стрельцы шли второй линией. Им если всё удачно пройдёт и вовсе не придётся за бердыши браться. Подумав, я решил принять совет князя Хованского, чем меньше по нам станут со стен палить тем лучше. А уж в пехоте огненного боя у меня тотальное превосходство, и им надо пользоваться.
Я долго думал, стоит ли брать на штурм наёмником и солдат нового строя, и решил шведов оставить в таборе, а вот солдат, наоборот, вывести в поле всех. Им нужен боевой опыт, а на дополнительное жалование их иноземным офицерам мне казны хватит. Вооружённые пиками солдаты шли колоннами к пробитым в стенах брешам. Если дворянское ополчение во главе со мной будет штурмовать стены, у нас длинные лестницы для этого припасены, их сейчас послужильцы тащат, то солдаты ударят по проломам, где от их длинных пик будет больше всего толку. Стрельцы, конечно, прикроют всех огнём из пищалей, а если придётся, то поддержат атаку с бердышами, однако я надеялся, что до этого не дойдёт. Не слишком хороши стрельцы в съёмном бою.
План штурма был продуман и вроде бы не содержал изъянов, так что ничего не могло пойти не так. Однако пару сюрпризов мне тот день всё же преподнёс.
Первым стало появление Делагарди и нескольких сотен шведов. Они вышли из стана вместе с солдатами, встав с ними с один строй. Команды офицеры отдавали на немецком, так что их понимали все. Сам же генерал, облачившийся ради такого дела в кирасу и шлем, поспешил ко мне.
— Рад видеть тебя, Якоб, — сказал я с теплотой, которой и сам удивился. Делагарди стал мне ближе многих родственников, особенно из царёвой своры. — Но ты знаешь, у меня денег на двойную порцию для тех, кто пойдёт на штурм, нет. Только офицерам, что русских солдат ведут.
— Здесь идут все, как у вас говорят, охотники, — ответил он, правда, неверно использовав слово, что с ним случалось не так часто в последнее время. — Им не нужно дополнительной платы за этот штурм.
— Не охотники, а добровольцы, — поправил его я. — По-русски эти два слова звучат одинаково, но это не значит, что они значат одно и то же.
— Ну да, — кивнул Делагарди, — не охотники, а волонтёры. Все мы тут волонтёры.
— И за это спасибо тебе.
Он только весело улыбнулся в ответ.
Так и шагало на штурм наше войско, готовясь лезть на стены, брать проломы в них, скорее всего, с немалыми потерями. И тут нас ожидал новый сюрприз.
Первым неладное почувствовал Делагарди, точнее сумел высказать, что тревожило меня последние сто, если не больше шагов.
— Почему они молчат? — спросил у меня Делагарди. — Пушки ваши канониры ещё могли подавить, но сейчас уже должны заговорить мушкеты, а они молчат.
Мы шли, сопровождаемые залпами пушек. Паулинов рассчитал всё и бил по стенам, прикрывая нас от возможного вражеского огня. Вот только его не было.
За полста шагов до стен стрельцы остановились, принялись распаливать фитили на пищалях, вот только в этом никакой нужды не было. Никто со стен и не думал стрелять по атакующим.
За два десятка шагов дети боярские вслед за мной бросились бежать. Лестницы подхватили на плечи, чтобы сразу забросить на стены. Солдаты нового строя и шведские волонтёры скорым маршем шли к проломам в стенах. Все ожидали засады, выстрелов из пищалей и пушек в упор, залпов картечью. Но город встречал нас воистину мёртвой тишиной.
Мы ворвались в город. Забросили на стены лестницы, первые, самые отчаянные из детей боярских, бросились по ним. Я не торопился, пропуская их вперёд, но скоро настанет и моя очередь. Солдаты нового строя вместе со шведами вошли в проломы. И всё это в удручающей тишине. Пушки в осадном стане замолчали — теперь уже были слишком большие шансы попасть по своим.
Мне даже на стену карабкаться не пришлось. Ворота открыли через четверть часа после того, как первые лестницы приставили к ним. Город был пуст. Казаки прихватили с собой всё, до чего сумели дотянуться и что уместилось в перемётные сумы, и удрали. Нам же достался пустой, почти вымерший после их владычества город. И последствия этого владычества оказались по-настоящему страшны.
Если Вязьма оставляла удручающее впечатление, то после польского владычества Дорогобуж заставил многих, даже закалённых в боях ветеранов, содрогнуться от ужаса. Особенно впечатлило всех кладбище. Оно было едва ли не больше самого города и кресты на нём в основном были вырезаны из свежей древесины, вряд их поставили тут больше года назад. Посеревшие от времени совсем терялись на фоне новых.
— Это ж как казаки тут порезвились-то, — осматривая вместе со мной кладбище, проговорил князь Хованский.
На что уж он был суров нравом и толстокож, но вид кладбища с его свежими крестами пронял даже его. А кого бы не пронял?
— Сколько в городе народу осталось? — задумчиво произнёс Елецкий, тоже сопровождавший меня.
Делагарди молчал, видимо, как и я, слов не находил для такого зрелища.
Город был не просто разорён, а попросту уничтожен. Десятки домов стояли не первый месяц без пригляда, нигде не было слышно собачьего лая, не бегали вдоль заборов деловитые куры, которых даже в Москве полно. Тишина давила на уши, как будто не среди города, пускай и небольшого, находишься, а в чистом поле.
Мы заняли воеводскую избу, где прежде располагались, скорее всего, офицеры гарнизона. Здесь же мы нашли и первых выживших в Дорогобуже. Всё это были женщины, которых казачья старшина держала при себе, чтобы готовили, убирались, обстирывали их, и постели грели. Были те женщины такие замордованные, что отличить жену или дочь дворянина от вчерашней холопки не получилось бы. Одеты все были в какие-то несусветные лохмотья, и нам пришлось первым делом отдать свои рубахи, чтоб было хоть чем срам прикрыть.
— Граня, — вызвал я к себе Бутурлина, — бери верных людей из калужских… Как думаешь, сколько в Дорогобуже было казаков?
— Если верить перемётчикам, — сообщил вместо него Хованский, который как раз ведал такими делами, — то около пяти десятков. Но в самом городе больше двух редко бывало, остальных ротмистр Нелюбович по округе рассылал.
Конечно, если окрестных крестьян не кошмарить и не собирать с них дань, гарнизону будет просто нечего есть.
— Четыре десятка бери, — решил я. — Выйдешь в поиск. Найди мне этого Нелюбина и притащи сюда на аркане. Он будет на колу перед воротами сидеть, а офицеров, каких переловим, повесим на тех воротах. Пускай ляхи знают, что им будет, ежели они народ православных мордовать станут.
— Разумно ли, князь? — спросил у меня Хованский. — Распылять силы сейчас не стоило бы.
— Дорогобуж опорой станет для нас на пути к Смоленску, — ответил я. — Сюда припасы будут слать и подкрепления идти, коли Рязань откликнется. Да и царю писать буду, чтобы ещё слал припас съестной да побольше. Ляхи округу, считай, выжгли да вытоптали похуже татар, здесь у крестьян взять нечего. Так что обозы сюда от царя сюда идти будут, ежели он их пришлёт, конечно, а уж отсюда в стан наш у Смоленска. И не нужно мне, чтобы по тылу шлялся отряд этого Нелюбовича. Пять десятков сабель в нужном месте могут принести нам не просто проблемы. Они нам победы могут стоить, Иван Андреич, и ты сам это не хуже моего знаешь.
Хованский явно был со мной не согласен, однако спорить не стал. То ли знал, что бесполезно, то ли решил отложить разговор и продолжить его, когда окажемся один на один. Не так глуп он был, что споры разводить перед младшими воеводами и простыми дворянами, вроде тех же Бутурлиных.
— Они только этим утром утекли, — заверил меня Граня, — далеко не уйдут от нас. Куда рванули, тоже понятно — через мост, на тот берег Днепра и дальше на север. Там, говорят, Жигимонт земли то ли своим шляхтичам то ли перемётчикам из смоленских дворян раздал, чтобы они на той земле сидели, да слали ему в стан съестной припас. Очень они там себя уверенно чувствовать будут.
Да уж, дядюшка мой вряд ли мог считать себя царём. Ведь даже в трёх сотнях вёрст от Москвы польский король земли раздаёт кому угодно по своей воле.
— Вот и отыщи мне сукина сына, — повторил я приказ, — да притащи сюда аркане, пускай народ посмотрит какова наша расправа с его мучителями.
