На встречу с Жигимонтом он не пошёл, и прикидывал теперь, как бы собрать верных людей, да двинуть к Москве, предупредить князя Скопина. У него в войске служат серпейские дворяне и дети боярские, а значит ему поверят. По всему выходит Жигимонт в Серпейске не задержится, надо только подождать, дать окорот самым ретивым и готовиться, чтобы в нужный день не оплошать.
Сигизмунд и впрямь лишь один день провёл в Серпейске. Переговоры Сапеги с местной верхушкой не затянулись, бояре с купцами растрясли мошны, выдали всё, что требовали король и великий канцлер литовский. И когда арьергард королевской армии увидел стены Серпейска, передовые полки её уже покидали город.
Дорога на Калугу была открыта, до самой воровской столицы оставалась всего пара дневных переходов. А значит Яну Петру Сапеге пора бы поторопиться, иначе у московитов casus belli появится раньше времени.
Делагарди не особо хотел ехать в Москву. Делать ему там было по большому счёту нечего, да и просьба — а его я мог только просить по-дружески помочь мне — моя была не из приятных. Когда он услышал её, то надолго замолчал. Сидел на складном стуле посреди своего походного шатра и размышлял. Лишь по тому, как он то и дело тискает рукоять шпаги, я понимал, какая борьба идёт внутри у моего друга. Пока ещё друга.
— Отчего ты так уверен, что царь не то что выслушает, а вообще примет меня? — спросил он, наконец. — Без тебя меня бы к нему ни за что не допустили.
— Намекни, что дело у тебя касается самых высших интересов, — предложил я. — Ты ведь мне такие намёки регулярно делаешь, но не я твоему королю земли обещал. Вот и попробуешь переговорить с царём Василием.
— Тогда точно не примет, — рассмеялся Делагарди. — Тянуть время, когда дело доходит до исполнения обязательств, это все сильные мира сего любят. Твой царь не исключение, как и мой король.
— Но нам нужно, чтобы царь приехал в Можайск, к войску, — проговорил я. — Как это сделать? Князь Дмитрий уже залил в уши царю своего яду столько, что в голове у того уже места ни для чего не осталось. Нас не пускают в Москву, мне велено при войске остаться. На Ивана Пуговку надежды нет. Это здесь он свой, а как в Москве всё оберётся не знаю. Потому и нужен ты мне в Москве, Якоб.
— Да что я там сделать могу, Михаэль? — всплеснул руками Делагарди. — Я там чужак в стране чужой, вот кто. Веры не той, языка толком не знаю, знакомств кроме тебя, считай, что и нет. Отправит меня твой царь в войско да и всё.
Он помолчал и добавил уже тише.
— Я вообще здесь остаюсь только из уважения к тебе, Михаэль, — заявил он. — Мой король шлёт всё более настойчивые письма, где требует покинуть твоё войско и заняться теми землями, которые были обещаны Швеции. Я тяну время, не отвечаю, на последнее пришлось отписку, как вы говорите, писать, и в самом скором времени я получу уже не требование, а прямой приказ. И тогда уже ничего поделать не смогу.
Говорить, что тогда мы станем врагами, он не стал. Это мы оба понимали без лишних слов.
— Тогда тем более езжай в Москву, — заявил я. — Если уважаешь меня, попытайся донести это до царя. Не получится, ты ведь ничего не потеряешь, Якоб.
— Гладко ты стелешь, Михаэль, как у вас говорят, — усмехнулся, подкрутив рыжий ус, Делагарди.
И я понял, что он согласен, хотя и не слишком доволен тем, что поддался-таки на мои уговоры.
Александр Юзеф Лисовский был человек крайне жестокий, но превыше этого греха, который он холил и лелеял в своей душе, был иной — честолюбие. Конечно же, когда к нему обратился великий канцлер литовский с предложением прикончить не кого-нибудь, а фальшивого царя, сидевшего в Калуге, он с радостью принял это предложение. Тем более что оно было подкреплено увесистым кошелём, полным золотых дукатов, который достался лично пану Александру. Делиться этими деньгами с кем бы то ни было он не собирался.
— Дичь, достойная моих охотничков, — согласился Лисовский, принимая кошель. — И как он должен умереть?
— Явно, — ответил Сапега, — на людях, так чтобы не осталось сомнений в том, что царёк мёртв. Новые самозванцы, конечно, появятся, но у этого шансов остаться не должно.
— Тогда нужен верный человек среди его окружения, чтобы сообщил нам о подходящем времени и месте, — заявил Лисовский. — Без этого ничего не выйдет.
— О, пан Александр, — рассмеялся Сапега, — у вас будет самый близкий к царьку человек, которые знает о его привычках буквально всё.
— Если вы про своего кузена, пан Лев, — покачал головой Лисовский, который неплохо знал о том, что творится в Калуге. Осведомлённость на войне залог порой даже не победы, а простого выживания, — то его давно уже отодвинули от царька, хотя он и числится ещё гетманом его войска. Теперь там всем заправляют казаки Заруцкого.
— О нет, — Сапега пребывал в приподнятом настроении, — я не про моего родича. Конечно, встречать вас в окрестностях Калуги будет он, но я говорю о другой персоне. Куда более близкой к царьку.
— Может я и Лисовский, — в тон ему ответил пан Александр, — да только истинный лис из нас двоих всё же вы.[1]
И вот теперь пан Александр ждал младшего кузена этого Лиса Сапеги, хотя Ян Пётр носил тот же герб, но уж его-то лисом назвать не получалось. Он был настоящий вояка, как и сам Лисовский, пускай и не чуждый хитростям, однако до старшего кузена ему было далеко. Это и сам Ян Пётр отлично понимал, всегда прислушиваясь к советам Льва.
С самим Яном Петром Лисовский встретился несколько дней спустя. Причём встретились они прямо в самой Калуге, не особенно и скрываясь. Лисовского здесь в лицо никто не знал, несмотря на мрачную славу ротмистра и его лисовчиков, и он легко въехал в город, миновав зазевавшихся и с утра уже полупьяных городовых стрельцов. Казаки на явно небогатого ляха, а может и такого же казака как они сами, кто ж разберёт, внимания не обратили. И когда Лисовский въехал на богатое подворье, занимаемое Сапегой и его людьми, это ни у кого не вызвало подозрений. Мало ли кто туда ездит и зачем. В ляшские дела никто особо носа не совал — запросто можно и без него остаться, ежели особенно любопытен.
— Приветствую, пан Александр, — первым раскланялся с гостем Сапега.
— И вам здравствовать, пан Ян Пётр, — раскланялся в ответ Лисовский.
Он знал, что Сапега предпочитает, чтобы его звали полным именем, и не допустил оплошности. Они с молодым Сапегой не были врагами, несмотря на то, что при рокоше Зебжидовского находились по разные стороны, и Яна Петра совершенно не смущал тот факт, что после разгрома конфедерации под Гузовом Лисовский был объявлен вне закона. Именно репутация шляхтича, далёкого от рыцарских идеалов и привлекла в нём Сапегу старшего. Ведь кто другой вполне мог попросту отказаться от такого подлого дела как цареубийство, даже при условии, что царь не совсем настоящий. И всё же пан Александр предпочитал вести себя предельно вежливо с Сапегой молодым. Как бы то ни было, а Лисовский здесь один, и Сапеге даже не нужно самому за саблю браться, достаточно только сообщить тому же Заруцкому, кто гостит на подворье, чтобы через час тут было не протолкнуться от казаков. Много крови попил Александр Лисовский со своими лихими лисовчиками народу русскому и смерть его лёгкой бы точно не была.
— Я не хочу особенно задерживаться в Калуге, — после приветствия высказался Лисовский.
— Не придётся, — кивнул Сапега. — Наш царёк очень охоч до зайцев. Любит их пострелять, и не терпит обычно до начала нормального времени. У него уже свербит. Так что скоро выедет в лес, пострелять русаков, — он усмехнулся и Лисовский поддержал его шуточку, — а ведь в лесу ещё и ежи[2] водятся с острыми иголками.
— Осталось делом за малым, — заявил Лисовский, — узнать точно, когда и куда именно отправится царёк стрелять зайцев. А ещё хорошо бы знать, сколько при нём людей будет, и кто они.
— Кто они я знаю точно, — сразу ответил Сапега. — Сопровождают царька пара бояр, кому он хочет этим своё расположение показать, обычно по совету Маришки-царицы. А охраняют его служилые татары из Касимова, над ними главным Пётр Урусов, лихой рубака, так что с ним стоит быть осторожней. Да и остальные дерутся не хуже наших панцирных казаков, правда, вооружены полегче.
