— Душно мне там было, Александра, — честно ответил я. — Совсем будто воздуха не было.
— И как же наградил тебя государь? — поинтересовалась куда более практичная матушка. Она уже видела, что я просто пьян до изумления, но умирать прямо сейчас не собираюсь.
— Новой службой, — рассмеялся я пьяным смехом. — У меня же есть всё — и сабля, и саадак, и конь добрый, и доспех крепкий. Что ещё слуге государеву надобно?
— Опала значит, — кивнула мама. — Совсем потерял голову государь наш. А ты, Миша, спать иди. Проводи его в покои, Александра, но не оставайся с ним. Пары винные да медовые ребёнку повредят, а Миша сейчас только ими дышит.
Опираясь на руку верного Зенбулатова, который хотя и крещённый, а по татарскому обычаю вина не пил, я вместе с Александрой прошёл в свои покои.
— Отчего же душно так у царя было-то? — спросила моя жена по дороге. Шагал я медленно и осторожно, и всё равно задевал все углы да пару раз приложился головой о притолоку. Прямо как в первые дни в теле князя Скопина, когда я только обживался, если можно так выразиться, в нём, и не представлял ещё габаритов тела, доставшегося мне в наследство от умершего князя.
— Награждение непричастных, — рассмеялся я снова, хотя вряд ли супруга моя поймёт шутку родом из далёкого двадцатого века. — Герой-то всей войны теперь царёв брат Дмитрий. Ему честь, хвала и награда. Про меня же уже говорят, что я-де Жигимонта от Смоленска до стен Москвы довёл.
Новостью о таких слухах, которые начали распускать ещё с самого начала наступления польского короля на столицу, поделился со мной князь Мезецкий. Да и Голицын подтвердил её. Хорошо готовил почву для своей авантюры князь Дмитрий, ничего не скажешь.
— Вот за что мне выходит опала, Александра, — добавил я. — За то, что кровь лил и ляхов да воров не щадил.
Много было обиды в моём голосе. Много её скопилось во мне. Как же так выходит, что войну на себе тянут одни, а лавры её пожинают другие. Сколько раз читал об этом и не верил, а теперь вот самому довелось столкнуться. И как же тяжело после такого вот пира продолжать служить государю, как прежде! Хотелось разорвать на груди дорогой опашень и рубаху, так душно мне было, так тяжко. Но не при беременной жене же это делать.
Вот и шагал медленно и тяжко ступая, натыкаясь на многочисленные углы и едва не считая лбом притолоки. Как слуги раздели и уложили меня в просторную постель, помню плохо. Вообще последнее что помню, как лежу в кровати, а Александра сидит надо мной и гладит по голове. Говорит что-то ласковое и я ей даже вроде отвечаю, но как-то на автомате, мозг над ответами не задумывается. С этим и уснул.
[1]Алевизов ров — фортификационный ров, существовавший с 1508 по 1814 год на территории Красной площади в Москве. Канал проходил вдоль стен Кремля от Угловой Арсенальной до Беклемишевской башни и соединял Неглинную с Москвой-рекой. Был назван в честь архитектора Алевиза Фрязина (Нового), руководившего строительством сооружения
Утром же следующего дня как ни странно никакого похмелья не было. Хотя слуги оставили рядом с кроватью жбанчик с холодным рассолом. Я с удовольствием приложился к нему, но не сильно. До дна осушать не стал.
Как потом выяснилось я проспал больше суток. Наверное, сказались накопившаяся за время долгой военной кампании усталость и общее нервное напряжение. А ещё я узнал, что почти опаздываю на встречу с царём. Об этом мне сообщила мама, вошедшая в мои покои, как только слуги доложили, что я поднялся с кровати.
— Силён ты спать стал, Миша, — ласково сказала она мне, — так можешь и опалу проспать.
— Это как же? — не понял я.
Мама пришла, когда слуги помогали мне одеваться. Вот только вместо домашнего платья, которое я приказал принести, они притащили роскошный опашень.
— А так, что тебе велено в Кремль явиться к десятому часу, — улыбнулась мама. — Государь видеть тебя желает, а ты спишь ещё. Так сонным в опалу и отправишься.
— Да есть ли разница, мама, — невесело усмехнулся в ответ я, — как в опалу отправляться? Сонным или бодрствующим.
— Бодрствующий может слово за себя сказать, — жёстко напомнила мне мама. — Сонный же и не узнает, куда его услали. В Суздаль или в Берёзов.
Вроде в Берёзов сослали Меншикова, даже картина была Сурикова. Наверное, места дальше от Москвы мама себе представить не могла.
— Ох, мама, — покачал головой я. — Да что бы я ни говорил всё против меня обернёт князь Дмитрий, так что может оно и лучше было бы проспать.
Однако, конечно же, я отправился в Кремль на встречу с царём Василием и для грядущей опалы, которая станет венцом моей службы ему.
Мама намеренно выбрала для меня роскошный придворный костюм, я ехал к царю не как воевода, но как князь из Рюриковичей. Если и не ровня царю, то уж точно не холоп его. Тут я доверился ей, женщине опытной, причём опыта в интригах при царском дворе у неё было побольше чем у самого князя Скопина. Свиту с собой взял малую, Зенбулатова да ещё пару выборных дворян, не на войну еду — к царю-батюшке. Что мне там может грозить, кроме опалы.
В Кремль меня пропустили без промедления. Свиту как обычно я оставил за пределами царёва дворца, а сам же следом за стольником направился прямиком в ту самую комнату, где обсуждались все важные государственные дела. Здесь сегодня решится моя судьба — это я понимал чётко.
Царь Василий по обыкновению своему сидел в тронном кресле и вид имел самый величественный. Первым же по уже заведённому обычаю ко мне обратился князь Дмитрий.
— Заставляешь ждать себя, Миша, — елейным голосом проговорил он. — Негоже опаздывать, когда государь зовёт.
— Звали меня к этому часу, — пожал плечами я, — вот я и пришёл.
— Всегда-то ты так, Миша, — тон князя Дмитрия был настолько приторным, что мне противно стало, — никуда не торопишься, всюду мешкаешь, с врагом договариваешься. Жигимонта из-под Смоленска под самые стены московские привёл.
Я знал о том, что он обязательно затронет эту тему и было мне чем ответить ему.
— Так развалилось воинство жигимонтово, как к Москве подошло, — сказал я. — Если бы не пошёл он на Калугу, так не было б в войске его Трубецкого со стрельцами.
— Князя Трубецкого я сманил! — тут же выпалил, перебив меня, князь Дмитрий. Значит, чуял силу за собой снова и расположение царя, раз позволял себе подобные выходки. — Не лезь к чужой победе своими руками, Миша.
— Я кровь лил от самого Клушина до Коломенского, — резко ответил ему я. — Ты же, Дмитрий Иваныч, всё в обозе норовил отсидеться, а после вовсе к Жигимонту перебежал. Кабы не начали мы бить ляхов, может так бы и остались вы с Трубецким при нём.
Нечего терять мне теперь было. Все победы мои перечеркнул князь Дмитрий. И так легко вдруг стало на душе, прямо как перед атакой, когда впереди враг, а наше дело правое. И скоро уже пойдёт пляска стали и будет не до мыслей и разговоров. Голова стала лёгкой, словно воздушный шарик, казалось, крутани шеей неловко, так она улетит.
— В предатели, перемётчики меня записать хочешь, Миша, — напустился на меня князь Дмитрий. — А не выйдет! Я да князь Трубецкой битву при Коломенском выиграли. Без нас бы тебе никогда ляхов с русской земли не погнать. Ты с Жигимонтом всё больше договариваться горазд, а не бить его!
Нечего мне было сказать ему на этот упрёк. Мог бы и оправдаться, что тогда иначе не выходило. Да только там-то князя Дмитрия с нами не было, а из Москвы всегда лучше видно, как надо было поступать. Да и Шеин подливал, наверное, масла в огонь гневным отписками о том, что случилось под Смоленском.
— Молчишь, — прошипел князь Дмитрий. — Нечего сказать тебе теперь против меня.
— Мише нечего сказать, — раздался вдруг голос князя Ивана-Пуговки, — так я скажу. Ты, брат, как из-под Клушина с сеунчем да пленными ляхами отъехал, так в войско не вернулся. Под Смоленском я кровь лил. Дважды на самого Жигимонта ходил. Раз с рязанскими да калужскими людьми, сам знаешь, шаткими да ненадёжными, а после и вовсе с татарами Кантемира-мурзы. Я воеводу ляшского Яна Сапегу из пистоля приложил так, что он до сих пор с кровати не встаёт. Так его лежачего и отвезли на Москву после Коломенского. Где ты был в это время, брат Димитрий? Хорошо на себя славу спасителя Отечества примерять, когда сидел на печи, как Илья Муромец, тридцать лет да три года, а после встал да всех спас вместе с князем Трубецким. Да только были те, кто все это время кровь лили за царя и Отечество, покуда ты сладко ел да крепко спал на Москве.
