— О, на этот счёт не беспокойтесь, — махнул рукой Сапега. — Он найдёт вам отличный дом со своим двором, где вы разместите всех своих людей. От прислуги не отказывайтесь, всё равно, кого бы вы ни наняли, все будут наушничать магнатам. Даже если не сразу, так до них доберутся через несколько дней и прикормят.

— И вы в том числе? — поинтересовался я, хитро глянув на Сапегу.

— Конечно, — рассмеялся канцлер, — я же должен быть в курсе того, что происходит у вас на подворье. И если не о чём, так хотя бы с кем вы беседы ведёте.

— И вы так открыто говорите об этом? — удивился я, надо сказать, почти искренне.

— В ином случае вы сочли бы меня либо старым дураком, — спокойно ответил Сапега, — либо циничным лицемером. Прослыть ни тем ни другим я не хочу, потому и откровенен с вами.

— А раз уж вы столь искренни со мной, Лев Иваныч, — продолжил я, — так скажите, для чего пригласили к себе в гости? Это ведь немалый риск для вас. Виленский воевода узнал о моём визите в Гольшанский замок ещё намедни. — Уверен Потоцкий постарается и добьётся встречи с ополячившимся, если верить Сапеге, князем Радзивиллом. — Понятное дело, вам лично, как и мне это ничем серьёзным не грозит, однако на вас станут иметь мнение. В снегопад, который так удачно замёл дорогу к Вильно, никто не поверит ни в самом Вильно, ни тем более в Варшаве.

— До Варшавы эта новость дойдёт, когда переговоры в Вильно уже будут в разгаре, — отмахнулся Сапега. — Ну а что до Радзивилла-Сиротки, от него шила в мешке не утаишь.

— Но вы не ответили на мой вопрос, Лев Иваныч, — усмехнулся я, не давая Сапеге увести разговор в сторону.

— И не отвечу, Михаил Васильич, искренне вам об этом говорю, — ответил Сапега, ничуть не смутившись. Дипломат он был опытный и явно прошёл отменную школу, так что выбить его из колеи неудобным вопросом оказалось попросту невозможно. — Свои мотивы я предпочитаю оставить при себе, как и вас не спрашиваю отчего вы приняли моё предложение. Оно грозит известными неприятностями и вам, примерно такими же, что и мне, собственно говоря.

— Потоцкий, — внезапно, кажется, даже для себя самого, высказался я. — Станислав Потоцкий, которого за страсть к латынскому ещё Реверой кличут. Он прочёл мне ваше письмо, я то латынских букв не понимаю, увы, и так отговаривал ехать к вам в гости, что я понял — надо. Обязательно надо встретиться с вами, Лев Иваныч, прежде чем отправляться в Вильно. Тем более что снег-то всё же пошёл, как по заказу.

— Хорошо, Михаил Васильич, — кивнул Сапега, делая глоток вина и снова наполняя свой бокал из изящного серебряного графина с длинным горлышком. — Очень хорошо, правда. У вас есть задатки неплохого дипломата. В Вильно вас посчитают слишком молодым, кого проще простого обвести вокруг пальца. Вы одержали несколько побед на поле боя, многие уже зовут вас едва ли не Ахиллесом Московским, но в то, что вы на ином поприще сумеете добиться успеха, мало кто верит. Вас постараются обмануть, надавать воз обещаний и отправить обратно в Москву. Вы неугодны и опасны здесь слишком многим.

— Мне ждать новых сюрпризов вроде вчерашнего? — поинтересовался я. — В конце концов всегда найдётся тот, кто владеет саблей лучше меня.

— Не так явно, — покачал головой Сапега. — Ваш родич оказался слишком горяч, он затаил на вас обиду после пленения при Клушине. Вы ведь, верно, не узнали его.

— Отчего же, — пожал плечами я, — узнал. Я травился с ним перед битвой и пленил, ударив саблей по шлему. Тогда я в нём родича не признал, однако вчера вы сами мне его представили, когда пытались прекратить свару.

— Другие не будут столь прямолинейны, — произнёс Сапега, — могут и из-за угла ударить или стрелу пустить или толпой навалиться. Порой, когда паны чуют опасность, в дело идут самые бесчестные методы борьбы.

Уж в этом-то я не сомневался. Память князя подкидывала кое-что из рассказов о политической борьбе среди бояр в Москве, что при Грозном царе, что особенно позже, при сыне его Фёдоре и воссевшем на трон после его смерти Годунове. Сомневаюсь, что методы поляков с литовцами намного чище, особенно когда ставки высоки. Например, как сейчас.

— Со мной достаточно людей, — высказался я. — Но я понимаю, если тот же виленский воевода или кто из магнатов решит взяться за меня всерьёз, то мне придётся туго. Я здесь чужак, за мной никого нет, а Русское царство слабо. Слабее, быть может, Литвы времён Люблинского сейма. Я всё это отлично понимаю. Моему царю нужен мир с Литвой, чтобы король Сигизмунд не смог снова пойти войной на Москву. А ведь он собирает уже войска для нового похода, не так ли?

Ни о чём таком я не знал, когда покидал Москву, однако был уверен, что неугомонный король не остановится ни перед чем, чтобы собрать новое войско и двинуться в поход. Слишком гордым был этот человек, которого я узнал, смею надеяться, достаточно хорошо, хотя ни разу не видел его своими глазами. Он вынужден был бежать из-под самых стен Москвы, поджав хвост, и это удар по его репутации, которого иные короли не переживали. Он уже лишился шведской короны, теперь может и польской лишиться, ведь терпеть битого короля такой гордый народ, как ляхи не станут. А значит, надо успеть зажечь их идеей расплаты за потери и унижения, которым их якобы подвергли, и поскорее направить энергию и злость шляхты на Москву, покуда она не обрушилась на его собственную голову.

— Наше величество отчаянно бьётся с сенатом за каждый грош, — кивнул Сапега. — Сперва, конечно, ему и в самом деле удалось разжечь контрмосковские настроения, шляхтичи тогда вовсю бряцали саблями и кричали «На Москву! На Москву!». Но когда дело дошло до денег, новых налогов, которые нужно ввести, чтобы набрать людей и платить по листам пшиповедным.[1] Вот тогда уже шляхтичей никто не слушал, потому что шёпот одного магната весит вдесятеро больше самых громких криков сотни бедных шляхтичей.

— И каковы шансы Сигизмунда на победу над сенатом в этом вопросе? — поинтересовался я.

— Не так уж и малы на самом деле, — ответил Сапега. — Война — это не только налоги, но и возможная прибыль, в случае победы, конечно. А обогатиться за чужой счёт магнаты никогда не прочь.

— Но моя страна бедна, — покачал головой я. — Разорена сперва Грозным царём, после голодом и войной. Как будто все казни египетские обрушились на неё. У нас просто нечего брать.

— Земля, — рассмеялся Сапега. — Вот чем богата твоя страна, Михаил Васильич. У нас слишком много шляхтичей, живущих одной саблей, они мечтают о своём клочке земли и паре семей крепостных, чтобы пахать там. Многим этого хватит. Вот за что пойдут они сражаться, когда придёт пора записываться в хоругви.

— Речь Посполитая не так уж мала, — покачал головой я. — Разве здесь не хватит земли для собственной шляхты?

— Она уже поделена между королём, магнатами и наиболее удачливыми из шляхтичей, — возразил Сапега. — Никто не отдаст другому даже пустошь, давно поросшую ковылём, а то и лесом.

Справедливо, перераспределять активы внутри своего государства не хочет ни король ни магнаты. Проще забрать у других, нежели отрывать кусок своего.

— Тогда тем более нам нужно, чтобы Литва не отправилась в этот поход вместе с войском польским, — решительно заявил я.

— Это было возможно до Люблина, Михаил Васильич, — тяжко, но как мне казалось всё же с немалым притворством, вздохнул Сапега. — Теперь же, увы, если король выступит в поход, который будет одобрен сенатом, все мы обязаны будем выставить войска либо оплатить их найм. Люблинский сейм не оставил Литве выбора.

— Выходит, мне сразу поворачивать оглобли? — столь же тяжко, но и столь же притворно, вздохнул я. — До весны надо вернуться в Москву и готовить войско к отражению новой угрозы.

— Пока всё же стоит поехать в Вильно, — возразил Сапега. — Вручить письма, которые при вас. А как там всё обернётся — кто же знает. Homo proponit, sed Deus disponit.[2]

Всё же как ни играл Сапега не то литовца, не то русского, а от привычки к латыни, свойственной полякам, избавиться не сумел.