Дом был ещё холоден по ночному времени, хотя вроде и топили, но не в полную силу. Дворян моих уложили в сенях, выдав вдобавок к одежде ещё войлоков, чтобы не околели. Меня же проводили в покои к самому воеводе. Артемий Васильич Измайлов, владимирский воевода, сидел за столом в роскошной соболиной шубе, наброшенной прямо на рубаху, слегка ещё ошалевший от сна и неожиданного моего визита среди ночи.
— Думал, запорю дворню, коли не ты это будешь, княже, — честно признался он. — Угощайся сбитнем, пока горячий.
Нам налили по полной чарке и я с удовольствием выпил, чувствуя как по телу побежало приятное тепло, выгоняя потихоньку морозную стыль, забравшуюся казалось бы в самые кости.
— Благодарствую, — ответил я. — Как видишь, я перед тобой, Артемий Васильич. Более в Литве не княжу, на Родину возвернулся.
— Отряд твой, князь, мал, — заметил воевода, — да все люди, поди, русские, выходит, не со литовские люди ты пожаловал.
— Сам как есть, — кивнул я. — Вся сила была от царя Василия, да теперь нет её, один, почитай, остался с малым двором.
— И куда путь держишь? — осторожно поинтересовался Измайлов.
— В Рязань, к Прокопу Ляпунову, — честно ответил я.
— Он тебя ещё в том году царём выкликал и грамотки слал, — кивнул будто бы сам себе воевода, — а теперь ты решил-таки до него податься. В цари, стало быть, метишь, княже? — глянул он на меня с прищуром.
— Покуда нет в царя в Отечестве, — вздохнул я. — И надобно на Москве Земской собор собирать, да всем миром решать, кто станет править. Вот еду к Ляпунову, с его дворянами мы славно в том году били ляхов под Смоленском. Захар, брат его, вместе с дядькой моим князем Иваном Пуговкой едва не взяли в полон самого короля ляшского тогда.
— Была бы потеха коли взяли бы, — скривил губы в ухмылке Измайлов, — да не дал Господь тебе такой победы.
— Зато после дал победу в Коломенском, — отрезал я. — И король Жигимонт тогда чудом спасся, бежал до самой Варшавы. Да я и там его достал.
— Крепко ты бил ляхов, княже, — кивнул Измайлов, — да только кого теперь бить станешь? Оно вроде и мир кругом, а смута такая, что не понять ничего.
— Вот вместе с Ляпуновым и станем разбираться, — решительно заявил я. — Михаил Борисыч Шеин уже сказал, что поддержит меня со всем служилыми дворянском смоленским.
— А Заруцкий поддержит? — снова с прищуром глянул на меня воевода. — А князь Трубецкой, коего ещё царь Василий провозгласил победителем в Коломенской битве? Думаешь, княже, из Владимира не видать, как они сговариваются промеж собой, чтоб сынка калужского вора на московский престол посадить.
— Так давай соберём служилый город Владимир, — предложил я, — да двинем вместе на Рязань? Этак проще будет уговорить Ляпунова отказаться от воровского сговора.
— Оно может и так, — потёр пальцами бороду как будто в раздумье Измайлов, — да только прежде порешить надобно за что стоять будем. Коли сам в цари метишь, княже, так и скажи.
Я в цари не метил уж точно. Хватило на литовском престоле нескольких месяцев, чтобы понять, не моё это дело. Воевать могу, а вот править даже великими княжеством как-то боязно, тем более когда вокруг Сапеги, Острожские и могущественные Радзивиллы, так и норовящие подсказать как править Литвой. И весьма обидчивые, коли советам их не спешишь следовать. Русским же царством править во сто крат сложнее, потому и не понимал я ни свейского короля, что желал брата своего на престол московский усадить, ни Марину, самозванцеву жену, той же участи желавшую для своего сынка.
— Пока рано о том думать, — уклонился я от прямого ответа. — То Земской собор порешить должен. А моё дело, мыслю, сделать так, чтоб собран он был, и для того нужны мне и люди владимирские, и люди рязанские, и все и всякие, кто готов постоять за Отчизну и не дать разорвать её на куски, будто кусок красной материи.
— Не полуночный разговор у нас тобой, княже, пошёл, — вздохнул Измайлов. — Давай-ка выспимся, ты с дороги отдохнёшь, а после уже и поговорим.
Спорить с воеводой я не стал, хотя бы потому что устал, признаться, просто смертельно, и больше всего мечтал о ещё одной чарке сбитня и тёплой постели. Отчаянно завидовал своим людям, которые уже спят в просторных сенях, пускай и на войлоках, накрывшись выданными им шкурами.
Уложил меня Измайлов не в своей постели, как Шеин, но покои выделил достойные. Да мне только и нужна была кровать, побольше одеял да шкур, чтобы укрыться да ещё пару чар сбитня, чтобы окончательно выгнать из костей холодную стыль, поселившуюся там после ночной скачки.
Поднялся на следующее утро как оказалось поздно. Из-за усталости, холода и того, наверное, ещё, что небо затянули свинцовые облака, готовый не то дождём пролиться, не то уже снега насыпать по-зимнему, от души. В такую погоду и вовсе нет желания из-под шкур и одеял выбираться, да надо. Жизнь и зимой на месте не стоит.
Воевода Измайлов, покуда я спал, времени даром не терял, и пригласил к себе князя Василия Фёдоровича Литвинова-Мосальского. Тот с небольшим отрядом стоял во Владимире, так же как и сам воевода, да и я тоже, что уж греха таить, не понимая, что теперь делать и как быть дальше.
— Не гневайся, князь Михаил, — обратился ко мне Измайлов, — что стольника Мосальского позвал я на завтрак. Уж больно серьёзные дела на святой Руси творятся, чтоб самим про них разговоры вести.
— Не держу я на тебя сердца за то, — ответил я. — И рад даже, что во Владимире случился князь Мосальский со своими людьми. Ежели пойдём к Рязани, добавит это нам силы пред Ляпуновым.
Рязань была городом крупным и с Владимиром вполне могла поспорить, особенно нынче, когда власть Москвы слабела с каждым днём и мало кто понимал, сохранится ли она, или рассыплется Русское царство, царя лишённое на уделы княжеские, как прежде бывало. А тогда ведь оно пропадёт окончательно, поделенное между более сильными и едиными государствами, вроде Польши, Литвы, Швеции и недавно созданного не без моей помощи Прусского королевства. Допустить этого я никак не мог, просто права не имел, не для этого кто-то или что-то спасло меня от верной гибели на тренировочном полигоне, чтобы я вот так запросто угробил Родину.
Разговор, однако, серьёзный начинаться не спешил. Сперва мы обильно позавтракали, запивая еду горячим сбитнем, каждый позволил себе лишь по кружке гретого пива со сметаной. Напиток для меня странный, непривычный, в голову бьёт ещё как, зато согревает лучше всего. Главное после как следует подкрепиться и ни за что не брать ещё кружку, иначе крепко захмелеешь.
— Ляпунову крепко обломали рога в Москве, — усмехнулся Мосальский, когда с едой было покончено и на столе остались лишь чарки для сбитня и завёрнутый для тепла в одеяло кувшин с ним. — Он-то думал, раз брат его царя самого на постриг тащил, что за спиной меньшого его, Захара, бояре да князья прятались, когда он сапогом двери в царские покои открывал, так и почёт им обоим теперь будет превеликий. Да просчитался. Как был он думный дворянин так и остался, даже окольничим не сделали, где уж там в бояре выбиться. А брату Захарию так и вовсе ничего не досталось. Глядят на него косо, в думе он и голоса подать не может, сразу затыкают его, мол, худородны Ляпуновы, чтоб говорить наравне с боярами. Вот и сидит обиженный в Рязани.
— Но вряд ли ведь сидит сложа руки, верно? — предположил я.
Ляпунова сам я не знал, но память князя Скопина подсказывала, что личность он весьма деятельная и если что-то пошло не так, как он рассчитывал, то тут же примется выдумывать новые каверзы, чтобы самому вознестись, а врагов своих если не извести, так хотя бы лицом в грязь уличную сунуть. Хотя бы и фигурально, ежели на самом деле такого провернуть с ними не выйдет.
— Не станет, конечно, — согласился Измайлов. — Уж я-то его знаю получше многих и скажу так, Прокоп уже нынче что-нибудь измысливает, да только стоит ли вмешиваться в дела его. Так ведь можно и врагом его сделаться. Он ведь на тебя, княже, — так он обращался ко мне, Мосальского, моего тёзку и тоже князя, называя стольником, — мог и обиду за ту грамотку, что ты при всём честном народе изорвал, затаить. Теперь же ты даже не в опале, а Господь единый ведает, кто и как, приедешь к нему с малым отрядом. Он ведь и припомнить старое может, да и выдаст тебя боярам, что на Москве правят. Им такой кус лакомый весьма по вкусу придётся.
