На первом же сборе совета всея земли, где присутствовали от купечества Кузьма Минин, от воинских людей Репнин и мы с князем Мосальским, от духовенства протопоп Савва, хотя тот надолго не задержался даже на первой встрече, не желая оставлять собор.
— Моё дело паству окормлять, — высказался он, — в соборе от меня будет более толку, нежели среди мужей ратных да торговых.
И главным вопросом, с обсуждения которого начали первую же встречу, стала, само собой, кандидатуры военного лидера ополчения.
— Нечего тут говорить, — поднялся со своего места князь Мосальский, — есть у нас воевода, который ляха бил так, что они из-под Москвы к самую Варшаву бежали, смазав пятки. Да и там он их побил крепко и Посполитую их державу порушил, да столицу ляшскую взял.
— Одну державу порушил, — тут же возразили ему, а возразить тут было кому, — так и за нашу примется.
— Да вы, люди русские, — усмехнулся я, — и так хорошо справляетесь. Я Смоленск спас, ляхов от самой Москвы отбил, когда заедино с воровскими людьми пришли с самим королём во главе. А как отъехал в Литву по государеву делу, так что же к моему возвращению нашёл на Родине? Царя в монастырь заперли и противу воли его в монахи постригли, хорошо ещё не в поруб загнали. На Москве семибоярщина решает кому шапку Мономаха преподнести да как продать её подороже. На севере свеи город за городом берут себе.
— Свеев тех ты и привёл на русскую землю! — раздался голос, перебивая меня. — И земли ты по сговору с собинным дружком своим Делагарди им отдал!
И ведь не особо и поспоришь. Воевали бы как в той истории, что я в школе учил, с поляками, проблем бы таких сейчас не было. Слава победителя ляхов за мной закрепилась, а вот со шведами всё сложней. Все знают, что я дружен был с генералом Делагарди, который побил и рассеял войско Бутурлина и засел теперь в Твери, переписываясь с Москвой и Стокгольмом. Потому веры мне было куда меньше, чем хотелось бы, и это было главной проблемой, справиться с которой я думал с помощью князя Мосальского. Уважаемый воевода за словом в карман не лез, однако на сей раз спасовал, не зная, что возразить на жестокие, но правдивые слова оппонента.
— Дадим мы тебе войско, князь Михаил, — продолжал тот же голос, явно приободренный нашим молчанием, — а ты его свеям продашь, как продал землю русскую!
— Ты покажись, — предложил я, — или так и будешь дальше с места кричать?
Конечно, кроме нас с князем Мосальским и Кузьмы Минина на собрании присутствовало достаточно служилых людей, ведь именно им тянуть лямку войны и лить кровь за Отечество. И тот, кто возражал нам, не стал скрываться за спинами, а вышел вперёд, гордо встав напротив меня.
— Что же ты, Григорий, среди людей хоронишься? — спросил у него Мосальский. — Вышел бы сразу к нам, а не из толпы кричал.
Память князя Скопина не подвела меня и теперь. Моим противником оказался недавний соратник князь Григорий Борисович Долгоруков, прозванием Роща. Он руководил обороной Троице-Сергиева монастыря, с которой я сбил поляков Сапеги, и как мне подсказали остатки личности Скопина, считал себя обиженным, потому что спасителем святой обители назвали меня, он же получил от царя Василия соболью шубу и золотой кубок. А ведь именно князь Долгоруков полтора года оборонял Троице-Сергиев монастырь, выдержавший и яростные штурмы и долгую попытку взять обитель измором.
— Я со своими людьми стоял, — ответил тот, — потому как с народом я, а не противу него стою.
— Так и я не противу народа стою, — отрезал я. — И ежели б не свеи, долго бы продержался бы в Троице-Сергиевой обители противу ляхов и воровских людей? Долго ли простоял бы Смоленск, коли б не пришёл я со свеями под стены его?
— А теперь со свеями будешь кого воевать? — продолжал вопрошать Долгоруков. — Куда их приведёшь?
— Я с литовскими людьми ляхов бил тем летом,[2] — ответил я. — Теперь же домой вернулся и буду бить свеев, кто бы ими ни командовал. Делагарди теперь мне враг, а с врагом обходиться привык лишь одним образом — бить его всюду, где только могу.
— А коли не ты станешь первым воеводой? — хитро глянул на меня Долгоруков. — Подчинишься иному, ежели Совет всея земли о том приговор даст? Или местничать начнёшь?
— Ещё Грозный в походах на Казань и Астрахань требовал воевать безместно, — нашёлся я с ответом, — и потому ополчению не пристало грязнуть в местнических спорах. Коли не признает меня мир воеводой, пойду туда воевать, куда миром признанный воевода отправит.
— Гладко стелешь, Михаил, — усмехнулся Долгоруков.
— Я от слов своих никогда допрежь не отрекался и впредь не собираюсь, — отрезал я. — Не для того пришёл в Нижний Новгород, чтоб миру и земле всей волю свою навязывать.
Если мои слова и не понравились Долгорукову, он не нашёл, что на них возразить. Однако это не значило, что прения по личности первого воеводы ополчения на этом закончились. Оказалось достаточно тех, кто был против меня, не меньше высказались и за мою кандидатуру. Правда, у противников не было единства, они выдвигали то сами себя, то своих воевод, оставшихся в городах и отправивших на Совет всея земли представителями родичей или просто уважаемых дворян и детей боярский. Среди них было много повидавших войну мужей, помнивших ещё времена Грозного царя, этих убелённых сединами, часто увечных, но всё ещё остающихся в строю воинов слушали очень внимательно, никто не смел перечить им, даже если говорили прямо поперёк мнения общества, противореча его приговорам.
— Молод князь Михаил, — говорил один такой, напомнивший мне воеводу Боброка из мультфильма «Лебеди Непрядвы», — да и дружен был зело со свеями.
— Я крест целовал, что стану сражаться с любым врагом земли русской, — с напором отвечал на такие упрёки я, — кем бы они ни были — свеями ли, ляхами, литвой. Или ты считаешь, я порушить крестоцелование могу?
— Говорят, — поддерживал его другой, не сильно моложе, но как-то пожиже что ли выглядевший, каким-то ехидным, неприятным человеком, который первым говорит редко, а вот из-за спины более сильного высказаться всегда не прочь, — ты, княже, не в обиду тебе будь сказано, в литовской земле из православия вышел, да латинянской веры причастился и во храмы их поганые ходил и молитвы там творил и славил Господа нашего Исуса Христа на латынском языке.
— Кто говорит сие, — резко ответил я, — пускай выйдет и то мне в глаза скажет. Не предавал я веру православную на литовской земле. Наоборот, за неё воевать ляхов пошёл и унию их поганую по всей литовской земле порушил, когда недолго был великим князем.
Кажется, ехидный подпевала моих противников понял, что перегнул палку. За подобное оскорбление можно и ответить, и тогда никакие покровители не спасут. Я — князь из Рюриковичей и имею право защищать свою честь, а распустившего язык мне выдадут, и не будет никакого поединка, чай у нас не Европа и даже не Польша с Литвой. Его сразу на дыбу потянут, чтобы раскаялся да выдал тех, кто подучил его такие слова говорить против русского князя. А коли таких не сыщется, то и повесят изувеченного пытками клеветника или утопят или как их вообще казнят. Сам я этого не знал, а обращаться к памяти князя Скопина лишний раз не хотелось. Она вообще с каждым днём как мне казалось как будто истончалась и всё, что я не успел усвоить растворялось, будто крупинки сахара в кипятке. Потому и не лез в эти закрома лишний раз, насчёт казни клеветников могу и справиться у того же князя Мосальского, уж он просветит.
— Кто ещё считает меня предателем, — продолжил я, понимая, что минута выдалась удачная и надо её использовать по полной, — клятвопреступником и отщепенцем от веры православной, выйди вперёд, покажись мне, чтоб мог я плюнуть тому в глаза.
Ничего удивительного, что никто не вышел.
Пускай в тот раз мне удалось, быть может, кого-то склонить на свою сторону, однако избирать меня старшим воеводой Совет всея земли всё равно не спешил. Дни тянулись за днями, люди спорили, предлагали всё новые и новые кандидатуры, но такой, что бы устроила всех, всё никак не находилось. И споры продолжались, грозя похоронить всю идею ополчения под этими пустопорожними разговорами и местническими спорами.
