Возглавлявший войско король Густав Адольф чаще ехал верхом вместе с генералом Мансфельдом, молодым дерзким командиром, который нравился королю, несмотря на нежелание следовать приказам. Правда, приказов самого Густава Адольфа Мансфельд не смел ослушаться, однако они вполне совпадали с его видением войны, и потому он даже не думал об этом. Они оба были молоды, оба успели повоевать с поляками с переменным успехом, и теперь Мансфельд хотел как следует поразмяться на варварской русской земле, где не ждал особого сопротивления. Как и сам Густав Адольф.
— Оксеншерна настаивал на том, что войско должно выступить не раньше весны, — говорил ему король, — когда высохнут дороги, а люди и кони не будут страдать от морозов. Он мыслит как государственный муж, ему неведомо упоение битвы. Поэтому я оставил его в Стокгольме улаживать дела с датчанами, ну а мы с тобой, Мансфельд, как следует развлечёмся в этой дикой стране.
— Это будет лёгкая прогулка, ваше величество, — с притворным разочарованием в голосе отвечал ему Мансфельд. — Вы легко добьётесь своих целей, посадите на московский престол своего брата и всё это, уверен, ещё до конца лета. Ещё до первых осенних дождей мы вернёмся домой.
— Ты как будто вовсе не рад этому? — глянул на него король.
— Мне уже тридцать с лишним лет, ваше величество, — вздохнул снова Мансфельд, — а всей ратной славы — дерзкий захват нескольких городов. Я трижды был бит поляками. Здесь же воинской славы не добыть. Что за честь драться с дикими московитами, смех один.
— Не стоит недооценивать врага, Мансфельд, — возразил ему Густав Адольф. — Говорят, московиты потомки монголов, от которых тряслись в ужасе половина европейских монархов.
— Когда это было, ваше величество, — рассмеялся Мансфельд, — тысячу лет назад, полтысячи, может быть, триста или около того. Московиты так и остались теми монголами, а мы все пошли дальше и теперь наша армия сокрушит их орду в два счёта. Даже полудикие поляки начали воспринимать военную науку, московиты же так и остались в тех далёких веках, когда на поле боя господствовала конница.
Тут король ему возражать не стал. Он любовался шагающими по дороге пехотными полками. Пикинерами, мушкетёрами, среди которых было не слишком много немецких наёмников. Шведскую армию набирали из самих шведов, ведь скудная скандинавская земля не могла прокормить многих и потому крестьяне охотно шли в солдаты, лишь бы не оказаться перед перспективой голодной смерти каждую зиму, когда урожай будет чуть хуже обычного, а денег, чтобы купить хлеба не окажется. Они охотно слали часть жалования, которое платили пускай и нерегулярно, но всё же платили, домой, родителям, семьям, чтобы те могли прокормиться. Нередко в одном полку служил унтером отец, а простым солдатом мог пойти туда же один из его подросших сыновей. С такой армией московитским ордам и в самом деле не справиться.
— Это лишь разминка, Мансфельд, — заверил король своего генерала, — настоящая война нам предстоит с Польшей. Нужно лишь прекратить кальмарскую авантюру, выпутаться из неё с наименьшими потерями, которые мы легко компенсируем за счёт приобретений, полученных здесь, в Московии. А после ударим на Польшу, и это будет уже настоящая война, не та лёгкая прогулка, что ждёт нас здесь.
— Весьма умный ход, — отозвался без лести Мансфельд. — Мы проверим армию на более слабом враге, московитах. Вы заберёте себе всё, что желаете, а после, с закалённой в боях армией ударим на поляков. Весьма умно, ваше величество.
Король понимал, что Мансфельд не льстит ему, а думает так на самом деле. Немец был дерзок во всём и не боялся говорить королю правду в глаза, за что мог и пострадать от монаршего гнева. Однако если уж он хвалил своего государя, то тоже от чистого сердца и эта черта его нравилась Густаву Адольфу.
И всё же поход оказался не столь прост и удачен для шведской армии, как казалось в самом начале. Выступив из Выборга, где было собрано войско, король тут же столкнулся с множеством мелких неприятностей. Казаки летучими отрядами сновали по всей округе, их лёгкие лошадки, легко проходили по снегу, а всадники вполне могли миновать самый густой лес, разбившись на мелкие отрядики по два-три человека, и после собраться для решительного удара по разъездам хаккапелитов. Пускай финские лёгкие рейтары были лучшими рубаками во всей шведской армии, самыми отчаянными и бесшабашными, однако казаки нападали на разъезды только если были уверенны в победе. Когда их было прилично больше чем хаккапелитов, и тем оставалось либо спешно отступать, теряя товарищей, либо драться до конца без надежды. Чаще они выбирали второе, потому что казаки нередко устраивали вторую засаду и уничтожали отступающих финнов без жалости.
— Московиты народ неприхотливый, — заявил на первой стоянке войска король, — им как и моим финнам нипочём зимние холода.
— Нужно противопоставить этим казакам, — ответил ему Мансфельд, наслаждаясь больной кружкой подогретого вина с пряностями, — местную конницу. Ведь в Нойштадте, — так он на немецкий манер называл Новгород, — есть свои дворяне, которые присягнули брату вашего величества. Пора бы им на деле показать чего стоит верность.
— Что-то мне подсказывает, Мансфельд, — невесело усмехнулся Густав Адольф, которому вино показалось горьковатым, — что цена её невелика.
И всё же несколько гонцов из тех же хаккапелитов отправились к генералу Горну в Новгород с приказом собрать присягнувших принцу Карлу Филиппу дворян и отправить их навстречу шведской армии. Из четверых гонцов в Новгород добрался только один, по дороге он лишился обоих заводных коней, поморозил пальцы на ногах так, что врачи всерьёз думали отнять их, однако доставил приказ его величества генералу Эверту Горну, командовавшему шведским гарнизоном Великого Новгорода.
Выслушав гонца, Горн отправил его греться и приходить в себя, а сам велел слугам пригласить к нему новгородского воеводу и соправителя своего князя Одоевского. Горн отлично понимал, без воеводы ему с городом не справиться, слишком мало в Новгороде осталось шведов и наёмников, даже с отступившими из Ладоги и прочих городов, присягнувших теперь новому самозванцу. Горну нужны были здешние дворяне, как опора власти, и теперь пришло время проверить их верность. Ту самую, в которой сомневался его величество, да и сам генерал Горн верил в неё не сильно больше.
— Что за дело у тебя до меня, воевода? — без особой приязни поинтересовался у него Одоевский, обращением подчёркивая разницу между ними. Одоевский был князь, Горн же по его мнению оставался всего лишь служилым дворянином, никакого понимания о воинских званиях Одоевский не имел и слово фельдмаршал[1] для него был пустым звуком.
Горн русский язык так и не освоил и потому общался через монаха-толмача, знавшего немецкий и латынь. Правда, как подозревал шведский генерал князь Одоевский говорил по-немецки, однако никогда с ним на этом языке не разговаривал.
— Мой король, наш общий сюзерен, — ответил ему Горн, — требует от Новгорода собрать дворянские отряды и помочь его войску, которое движется на помощь городу, в борьбе с разбойными казаками и стрельцами, перебежавшими к новому самозванцу.
— Что, — развеселился Одоевский, выслушав толмача, — задали казачки Ивашки Заруцкого вам перцу! Он хотя и воровской казак да драться умеет славно.
— Ваше злорадство неконструктивно, — задал весьма серьёзную работу толмачу Горн, — и не даёт ответа на мои слова. Надеюсь, несмотря на него, новгородские дворяне соберутся и выступят в поход навстречу королевскому войску в кратчайшие сроки.
— Ну воровских казаков погонять — это дело завсегда милое, — кивнул Одоевский. — Много желающих найдётся, казаки-то ещё и крестьян грабят немилосердно на землях тех, кто за Новгород стоят. Да только одна закавыка тут получается. Ведь крест Новгород целовал не королю Густаву, а брату его меньшому — королевичу Карлуше. Едет ли он с войском в город, принимать, наконец, присягу нашу и верность?
— Об этом ничего в письме его величества ничего нет, — честно ответил Горн, — однако его величество после безвременной кончины их с принцем Карлом отца, короля Карла, является опекуном юного принца, и примет присягу города от его имени.
