И тут с ним было не поспорить, потому что с севера да и из Москвы всё виделось именно так. Также смотрел на события и рязанский воевода Ляпунов, о нём доносили, что он готов переметнуться к Трубецкому с Заруцким и увести своих людей к ним в войско, дабы начать воевать пускай и по зимнему времени, но прежде нежели начнётся распутица, которая сделает дороги непроходимыми, остановив войну. Если уйдёт Рязань, то и прочие города, где я только побывал, да побеседовал с воеводами, вроде Владимира, вполне могут отойти от ополчения и переметнуться к новому самозванцу. Он ведь на самом деле воюет со шведами, захватившими Москву и Великий Новгород, да ещё и Ладогу у них отбил.
Так что теперь мы оказались в крайне неприятном положении, когда и спешка и промедление смерти подобно.
— Нельзя неподготовленное войско против свейского короля выводить, — заявлял я, — потому как это уже не Делагарди с немецкими наёмниками, это королевское войско. Делагарди отхватил кусок такой большой, что и сам не ожидал, потому и пришёл ему на помощь сам король Густав со всей свейской силой.
— А у нас разве не вся сила русская уже собралась в Нижнем? — вопрошал Лопата Пожарский.
Действительно, ополчение росло день ото дня, люди ехали и шли нескончаемым потоком. Не таким полноводным как в первые недели, но и теперь приходили и крестьяне в посоху, и дворяне да дети боярские, кто на добрых конях и в бронях (таких меньшинство), кто на меринах, что не то что в конные сотни, даже к самопальщикам не сгодятся, а иные и вовсе пешком, едва ли не в лаптях да онучах, зато с саблей на поясе и пищалью на плече. И все они хотели драться, не важно с кем, со шведами, занявшими Москву и Псков с Великим Новгородом, с новым самозванцем и его воровскими казаками да стрельцами. Вместо этого их день за днём натурально муштровали да ещё кто, немцы самые разные и немецкие, и гишпанские даже, и литва служилая копейному бою конному обучала, стрельцов гоняли с ратниками с долгими списами, заставляя их отрабатывать на поле построения и манёвры, каких раньше никто никогда не проделывал. Многим хватало того, что в Нижнем платят хорошо да ещё и харчи выдают, самим за жалование покупать не приходится, да и с жильём не так уж скверно. Но куда больше было тех, кто рвался в бой, не желая сидеть, и такие бежали дальше, в сторону Москвы или в Вологду, где мой недавний конкурент в борьбе за место старшего воеводы, князь Роща Долгоруков собирал служилых людей для похода в псковские земли. Целей того похода никто толком не знал, но уж точно воевать он будет, а не сидеть сиднем как мы. Возвращались в свои города и иные рязанские, владимирские и муромские дворяне и дети боярские, не желая и дальше сидеть без дела.
В Нижнему ползли неприятные слухи, что воеводы занимаются тризнолюбством и не спешат выступать, потому как им и без того хорошо живётся вдали от войны. Минин не раз говорил, что ему приходится утихомиривать купцов, не желающих больше давать денег на ополчение, несмотря на приговор товарищества.
— Они говорят, — сообщал он тоже едва ли не на каждом совете, — деньгу дают на войну и давать дальше согласны, а войны-то и нет. Играется, говорят, молодой воевода как дитя малое, то таких ратников заведёт, то сяких, а дело стоит, уж прости, княже, но не мои то слова.
— Не за что тебе просить прощения, — отмахивался я. — Злые языки всюду найдутся.
— Только слова их, — настаивал Минин, — всё громче звучат, и слушают их всё внимательней.
— Пока без моих стрельцов обходится, — добавлял Репнин, — да скоро, видать, придётся им в двери постучаться к тем купчинам, что деньги зажмут-таки.
Это не добавит ополчению популярности, а торчать нам в Нижнем, если всё пойдёт, как я задумывал, ещё несколько месяцев. За это время войско вовсе развалиться может. Но допустить этого я точно не мог, а значит, пора начинать действовать. Вот только как…
— Князь Дмитрий, — обратился я как-то к Лопате Пожарскому, — как ты находишь конных копейщиков? Старший родич твой с ними уже бывал в загонах, быть может, и тебе стоит.
Лопата Пожарский воззрился на меня с подозрением. Он и правда тренировался вместе с конными копейщиками и даже определённых результатов достигнуть сумел, заслужив одобрение Рекуца и получив под начало свой разъезд. Правда, сам со своими людьми пока города не покидал.
— Старший родич твой всего лишь до Мурома и Касимова с ними ездил, — продолжил я, не дождавшись ответа, — а тебе бы до Тулы проехаться.
Тут мне показалось, что глаза Лопаты Пожарского из орбит вылезут.
— По какой надобности до Тулы ехать? — совладав с собой, спросил он.
— По такой, — ответил я, — что надобны войску пищали тульские да замки, а обозы оттуда не идут, потому как из Москвы воровски приходят от семибоярщины люди да обозы те грабят. Надобно сие пресечь, дать первый отпор врагу. Все говорят, что не занимаемся мы здесь войною, но лишь мешкаем да тризнолюбствуем. Посему надобно показать всему народу, какова сила за нами.
Это было промежуточное решение, однако хоть что-то. По последним зимним дням обоз из Тулы успеет проскочить к нам, доставив груз пищалей, которые так нужны войску, а вместе с отрядом Лопаты Пожарского поедут его прикрывать рязанские люди во главе с Захарием Ляпуновым. О том я дал особое письмо Прокопию Ляпунову, ведь перехватывать обоз будут как раз между Тулой и Рязанью, вот там-то и нужно будет устроить первый бой с верными семибоярщине войсками.
Что ещё лучше оно позволяло убрать из Нижнего Новгорода одного из моих явных почти недоброжелателей или конкурентов, точнее его голос в Совете всея земли. Вот только таких, кто обвинял меня в мешкотности и тризнолюбстве, а то и худших вещах оставалось ещё слишком много. И Пожарский был среди них далеко не самым серьёзным противником. Были ещё Куракины во главе со старым князем Андреем Петровичем, что ещё при Грозном служил, и Шереметевы, братья Иван и Василий, чей сродственник сидел в Москве, в Боярской думе. И вот они-то, особенно Шереметевы, интриговали против меня напропалую.
Как ни странно, но заводилой у братьев был младший, что напомнило мне историю моего царственного дядюшки и князя Дмитрия, сейчас вместе проводивших время в постах и молитве в Чудовом монастыре. Иван Шереметев был скорее воином, много времени проводил среди конных копейщиков, состязался в ловкости нового боя с князем Лопатой Пожарским, иногда превосходя его. Меньшой брат же всё больше на Совете всея земли голос против меня поднимал, припоминая и службу царю Василию, которого тут не слишком любили, и литовские мои приключения, и, конечно же, к месту и не к месту, дружбу с Яковом Делагарди, которого именовал не иначе как моим «собинным дружком».
И ярче его он проявил себя, когда Совет начал обсуждать цели военного похода против шведов. А всё потому, что я снова наперекор остальным, высказался за то, чтобы идти сперва не к Москве.
— Не там вся сила свейская, — настаивал я, — не в Москве, где едва несколько сотен у Делагарди ратных людей наберётся. Главная сила их в псковской да новгородской земле. Вот куда бить надобно, тогда и Делагарди сам из Москвы уйдёт без бою.
— А не потому ли ты на Москву идти не желаешь, князь Михаил, — тут же поднялся Василий Шереметев, — что противу дружка своего собинного воевать не желаешь?
— Средь нас сегодня дворянин Валуев, — вместо ответа заявил я. — Так встань, Григорий, да скажи всей земле в Совете, можем ли мы с нашим нарядом Москву взять?
— Земляной город да Замоскворечье, пожалуй, сможем, — ответил поднявшись перед всеми Валуев, который командовал теперь пушкарским приказом в ополчении. — Может, ещё Китай возьмём, потому как нет у свеев достаточно сил, чтоб и его удерживать. А Кремля нам не взять. Весь наряд, что мог бы стены его проломить в Московском пушкарском приказе стоит.
Эти слова заставили всех надолго замолчать, обдумывая их. Ведь без взятия Кремля, без изгнания оттуда шведов, войну нельзя считать выигранной.
— Вот и выходит, — продолжил я, — что даже если придём к Москве, да осадим Делагарди в Кремле, дальше переговоры вести придётся. А покуда будем переговариваться с ним, придёт на выручку сам король со всем войском.
