— Ратные люди, — пояснил зачем-то голова Терехову, как будто сам перед собой оправдываясь, — немцы аглицкой земли будут добро аглицкое охранять да денежки, которыми за наше добро уплочено будет. Время такое, — развёл он руками, — не верят нам. Оно и понятно, отплывали они от своих берегов у нас вроде как царь был, а теперь и вовсе никакого не осталось.

— И что сказал тебе тот купеческий человек? — поинтересовался Терехов.

— Чтоб ни во что не вмешивался, — пожал плечами голова. — Что бы ни происходило, ни во что не лезь, так он сказал.

— Вот и не лезь, — усмехнулся Терехов, и сам направился к причалам, куда уже поднимались с лодок аглицкие ратные люди.

С первой же выгружали пару большие тяжёлых сундуков, видимо, то самое серебро, которое Ульянов-Меррик обещал князю Роще Долгорукову.

— Есть тут кто русскую речь понимает? — первым делом поинтересовался, подойдя поближе Терехов.

Ответом ему были удивлённые взгляды. Аглицкие немцы явно не рассчитывали на такой приём. Один из начальных людей их подошёл к Терехову, встал напротив него, он был ничуть не ниже ростом, да и в плечах не у́же. Ратник аглицкий что-то сказал ему, но Терехов в ответ только плечами пожал, не понимаю, мол, ни слова. Аглицкий немец попробовал ещё два наречия, но Терехов вновь и вновь в ответ только пожимал плечами. Ни единого слова он не понимал.

Тут за спиной его раздался дробный перестук копыт. На замощённую деревянными плахами площадь перед причалами въехал верхом сам Иван Ульянов, он же Джон Меррик, полномочный представитель Московской компании.

— По какому праву ты задерживаешь этих людей? — тут же накинулся он на Терехова, едва спрыгнув с седла.

— Никого не задерживаю, — развёл руками Терехов, — интересуюсь просто, кто тут по-русски говорит.

— Никто, — уверенно ответил Меррик. — Что тебе нужно от этих людей?

Он явно ехал встречать их и не был готов к появлению Терехова. Потому говорил первое, что придёт в голову.

— Так ты их сам князю Скопину предложил, — усмехнулся Терехов, — вот я и пришёл за ними да за серебром обещанным ополчению нашему.

— Не князю Скопину, — отрезал Меррик, — да не ополчению вашему, что только выступило из Нижнего Новгорода, но тому, кто уже ведёт войну со свеями и бьёт их.

— Если ты про Рощу Долгорукова, — снова усмехнулся Терехов, — так он вор раз с вором псковским связался и крест ему целовал. Негоже чтоб серебро твоё да ратные людей попали к ворам.

— Hey, lads!..[1] — крикнул было ратным людям Меррик, но тут же засипел сдавленным тяжёлой пятернёй Терехова горлом.

— Не ори, друг ситный, — притянув его поближе, прямо в самое лицо проговорил тульский дворянин. — Моих людей на причале десятка два, а стрельцы коли свара затеется тоже за нас встанут. Не останутся в стороне коли православных смертным боем бить начнут немцы. Проваливай отсюда, Иван Ульянов, ежели тебе жизнь дорога. Я сам с аглицкими ратными людьми переговорю.

Тут он отпустил Меррика, с силой оттолкнув от себя. Тот прошёл по инерции пару шагов, упал на доски, но тут же поднялся. В драку кидаться не стал, вместо этого рассмеялся.

— Думаешь, я тебе грозить стану? — отсмеявшись, выдал Меррик. — То серебро уже не моё, не королевское, но вологодских купцов, что ссудили деньгами князя Долгорукова. Откуда бы у него деньги платить детям боярским, с которыми он в псковскую землю ушёл, взялись?

— Вот пускай с него да с тебя и взыскивают, — отмахнулся Терехов. — Тетеря, пошли человека в острог, пускай приведёт дьяка или монашка, что аглицкую речь понимает. Мне с этими соколами переговорить надо.

Меррик поспешил убраться подобру-поздорову, понимая, ничего у него здесь, на причале, не выйдет. Придётся иначе действовать, но как именно он и сам пока не очень понимал. Но стоило ему убраться, как к Терехову подошёл стрелецкий голова.

— Ты чего тут такое удумал, а⁈ — в гневе спросил он. — Что за непотребство творишь, я тебя спрашиваю⁈

— Слушай, голова, — положил ему тяжёлую руку на плечо тульский дворянин, — тебе ведь уплочено уже, чтобы ты ни во что не вмешивался. Вот и сиди себе. Никаких непотребств нет. Сейчас сундуки погрузят на подводы, люди в телегах рассядутся и мы укатим из твоего острога. Больше ты о нас и не услышишь.

Стрелецкий голова решил, что лучше не лезть в это дело. Себе дороже выйдет, наверное. И снова убрался подальше о причалов.

Дьяка Тетеря сыскал быстро. Был он молод совсем, едва-едва только усы пробились да жиденькая рыжая бородёнка.

— Какую речь разумеешь? — строго спросил у него Терехов.

— Аглицких немцев да германской земли да шкотских немного да датских ещё, — ответил тот.

— Тогда переводи им что скажу, — велел Терехов грозно, — коли сладится всё с нами поедешь. Родине послужишь словом и делом.

Паренёк как будто только и ждал этих слов. Юноше совсем не хотелось до конца жизни торчать у чёрта на куличках, когда жизнь-то как раз и проходит мимо. И стоило Терехову начать переговоры, он тут же принялся бойко и даже сохраняя интонации говоривших переводить.

Высадившиеся уже в полном составе аглицкие немцы с интересом слушали дьячка, их предводитель, назвавшийся капитаном Джеймсом Хиллом, сперва торговался с Тереховым прямо на причале, а после тот увёл его в кабак вместе с другими начальными людьми. Простые же ратники остались греться на не особенно тёплом майском солнышке вместе со стрельцами и детьми боярскими из отряда Терехова.

— Стольник, водки! — выкрикнул Терехов, едва они с аглицким капитаном переступили порог. — Мне и гостю заморскому!

Стольником звали хозяина кабака и было то его имя, фамилия и просто прозвище никто не знал. Но ему самому нравилось, когда его звали громкими в подпитии голосами, как будто он и правда стольником был.

— Ты еще, воевода, — уважительно поклонился он, — свою чару не испил ещё, но более одной не налью. Приказа нарушить не могу.

— Да мне-то что, — отмахнулся Терехов, — ты главное гостю налей. Гостя-то уважить надобно!

— Без этого никак, конечное дело, — закивал Стольник и быстро выставил на стол перед ними две посеребрённых чарки с водкой. — Уважить заморского гостя надобно.

— Ну, гость дорогой, — поднял чарку Терехов, — за встречу нашу!

Наёмник был не дурак выпить и даже не поморщился проглотив хлебное вино.

— Да ты закусывай, — посоветовал Терехов, — закусывай скорее.

Тут надобности в дьяке-толмаче не было, всё и так понятно.

— Стольник! — тут же вскричал Терехов. — Водки!

— Тебе уже нельзя, воевода… — попытался возразить тот, однако Терехов перебил его.

— А ты наливай только гостю по две чары, — бросил он на стол серебряную деньгу.

Стольник поколебался, но деньгу забрал — уж больно щедро заплачено, да и подносит он вроде как аглицкому гостю, что разрешено, а кого тот гость угощает, его дело. Хозяин кабака в него влезать не собирался.

Чем больше пили Терехов с капитаном Хиллом, которого тульский дворянин уже после третьей чарки стал запросто звать просто Яковом, тем меньше им требовались услуги толмача. В сильном подпитии оба ратных человека начинали понимать друг друга, не понимая слов. Им достаточно было жестов и интонаций, и только когда Терехов разрождался длинными тирадами, молодой монах начинал переводить.

— Вот ты человек умный, сразу видать, — говорил Терехов и после перевода Хилл кивал ему в ответ, — сам рассуди. Серебро, что вы в сундуках привезли, вам не пойдёт. Его Иван Ульянов из Московской компании уже обещал вологодским купцам, что деньгу ему дали. А кто вам платить станет, когда вы тут да в Вологде и в Холмогорах станете? Кто кормовые даст? Вологодские купцы разве что. А ты сам как мыслишь, много они дадут?

— Купцы умеют деньги считать, — задумчиво и вроде как невпопад отвечал Хилл, — впроголодь держать не станут. Нам обещали платить жалование, но будут ли… Купцы считают деньги и понимают, нам некуда деваться, даже без жалования останемся сидеть здесь…

Несмотря на выпитое мыслил аглицкий капитан вполне трезво, как и Терехов.