Ночевали в знакомых по дороге в Литву съезжих избах и на постоялых дворах. Принимали нас ласково, видели, что деньга водится, а потому и горячее пиво и сбитень всегда находились и закуски самолучшие. Обмануть и обсчитать то и дело норовили, но с Зенбулатовым, как говорится, где сядешь, там и слезешь. Однажды он даже за нож взялся, когда особенно ушлый владелец постоялого двора сильно недодал ему.
— Ай, татарва, — хитро подмигнул он Зенбулатову, — Аллах твой не выдаст, свинья не съест. Ты ж с хозяина своего, поди, тож копеечку имеешь, так поделись со мной православным.
Тут Алферия, что называется, задело за живое. Не был он достаточно ревностен в вере, и как уже говорил я, часто в урочное для намаза время поворачивался лицом к востоку и шептал беззвучно молитвы, однако и в церковь ходил, и исповедовался, и причастие принимал. Татарин распахнул на груди кафтан и извлёк из-под нательной рубахи серебряный крестик на гайтане. А после стремительным движением выдернул левой рукой из поясных ножен короткий нож и всадил его столешницу, разделявшую его и хитрого хозяина постоялого двора. Да так ловко, что клинок вошёл меж растопыренных пальцев. Обоим ясно было, захоти Зенбулатов и легко отсёк бы любой из пальцев или же проткнул ладонь, оставив навсегда правую руку хозяина постоялого двора изуродованной, разом обратив его в немощного калеку.
— Ишь какой… — только и просипел тот, тут же найдя деньги на сдачу, лишь бы бешеный крещёный татарин поскорее убрался.
Дорогой лишь одно было приключение, и то в большой деревне Подол, принадлежавшей Данилову монастырю. Близ него совсем молодой ещё князь Скопин бил воровских людей Ивана Болотникова на реке Пахре. Теперь же, когда подъезжали к селу, наш отряд остановили не монастырские ратники и даже не казаки, но удивительно смотревшиеся в своём платье иноземцы. Предводительствовал ими молодой человек с густой бородой и широкой улыбкой на дружелюбном лице. Правда, внешность его меня ничуть не обманывала, слишком уж хорошо помнил я фельдкапитана ландскнехтов Аламара, тоже молодого и со смешным носом-картошкой, но душегубца первостатейного, отлично показавшего себя в войне с Жигимонтом.
— Тино Колладо, к вашим услугам, — поклонился он. Акцента его в немецкой речи я не узнал.
Стоявший рядом толмач в рясе, но судя по юному лицу и жиденьким усам и бороде, послушник, тут же перевёл.
— Передай ему, — ответил Зенбулатов, — что князь Скопин-Шуйский в селе остановиться желает на ночь. А после путь продолжит.
— А куда держит путь князь? — поинтересовался улыбчивый ландскнехт.
Я подъехал к Зенбулатову и велел сказать, что побеседуем на постоялом дворе, как и положено, а не у рогатки при въезде в село.
— А прошу извинения у вашей светлости князя, — снова поклонился мне наёмник, — однако не имею возможности допустить вас в село, потому что без подорожной не велено никого пускать.
— И о подорожной побеседуете с князем на постоялом дворе, — ответил уже без моей подсказки Зенбулатов.
Драться с нами, пытаясь не пустить отряд в село, наёмник по имени Тино Колладо явно не горел желанием. Мы не были похожи на голодранцев, готовых обобрать всё на своём пути, однако выглядели достаточно опасными, чтобы связываться с нами. Побить может и побьёшь, но крови это будет стоить немало, а прибытку никакого. К тому же обходились мы с ним вежливо и агрессии прямо не проявляли.
— Грегорио, — велел он тощему малому в лёгкой кирасе, — оставайся с камарадой[2] здесь, а на постоялый двор пришли Михаэля с его людьми.
Десятник Грегорио, а судя по количеству людей в его камараде это был десяток, отправил одного куда-то в село. Говорил он на незнакомом ни мне ни князю Скопину языке, хотя как мне показалось это был испанский.
Мы проехали следом за пешим командиром наёмников и толмачом-послушником к постоялому двору. Там я велел Зенбулатову устраиваться, а сам уселся с Тино Колладо за лучший стол.
— Ты ступай, — бросил монашку, — я и без тебя с немцем поговорить смогу.
Тот послушно и как мне показалось с облегчением кивнул и поспешил покинуть постоялый двор.
— Вы говорите по-немецки, князь? — тут же поинтересовался у меня Тино Колладо, прежде чем послушник успел отойти от нашего стола.
— Свободно, — кивнул я. — Вы командуете ландскнехтами в этом селе?
— Имею несчастье, — ответил он. — Ношу чин альфереза,[3] что-то вроде вашего сотенного головы, только руковожу полусотней отборных негодяев со всей Испании.
— Далеко вас занесло от родного порога, — покачал головой я.
— Об этом целый роман можно написать, — усмехнулся Тино Колладо, — выйдет получше и поинтересней, чем у Сервантеса.
— И кому вы служите на русской земле? — поинтересовался я.
— Уже и сам не знаю, — честно признался он. — Прежде служили московскому царю, но я так и не понял какому именно. После сражения под Москвой, где нас славно побили, и от нашего полка остались рожки да ножки, а наниматели наши смазали пятки маслом и сбежали к себе в Польшу, нас взял под опеку генерал Делагарди. Вот только мои парни не захотели служить еретику, и наотрез отказались от его предложения. Денег на обратный путь у нас не было, и пришлось оставаться здесь. При монастыре мы всегда сыты и даже деньги иногда перепадают, всё же попы люди хотя и прижимистые, но достаточно умны, чтобы понимать, солдат служит не за харчи, а за серебро. Мы охраняем сёла, принадлежащие монастырю, и копим деньги на обратную дорогу. Правда, уже добрая треть моих парней перешла в вашу веру и переженились на местных девицах, но всё же, думаю, нам удастся покинуть ваши земли. Я скучаю по Кастилии, как и многие из моих людей, здешний климат нам не подходит. Люди болеют от холода и сырости.
— А о какой подорожной вы толковали? — удивился я. — Раз служите монастырю и не ведаете даже, кто теперь царь на Москве?
— Да любая бумага хороша была бы, — развёл руками командир наёмников. — Ими монах-толмач ведает, он бы и сказал, можно вас пускать или нет.
Выходит, я верно поступил, спровадив послушника. Однако теперь стоит ждать гостей из монастыря, вот только быть может не надо дожидаться их, а просто уехать раньше. Пока я не готов вести беседы ни с кем, так что лучше как можно скорее покинуть Подол.
— Вы не станете задерживать нас, — осторожно поинтересовался я у командира наёмников, — несмотря на отсутствие подорожной?
— Я же говорил, — усмехнулся он, в бороде сверкнули крепкие белые зубы, — бумагами занимаются люди из монастыря. Да и если уж вы вошли в село, так лучше вас поскорее спровадить.
Подол мы покинули на следующее утро ещё до света. Здесь с ушлым хозяином постоялого двора Зенбулатов даже ругаться не стал, потому что я загодя велел ему платить сколько сказано, лишь бы поскорее покинуть село.
В Павлове чьи жители сперва поклонились второму вору, но после одумались и помогали моему войску в деле у села Дубова, мы провели ночь спокойно. Тут меня знали, ведь многие ходили с нами воевать Сапегу под Троице-Сергиев монастырь, поэтому даже на постоялом дворе денег не взяли. Хозяин его был так рад принимать у себя спасителя монастыря, что готов был растрезвонить об этом на всю округу, и лишь мой приказ не делать этого остановил его. Он был обижен, когда я покинул его постоялый двор ранним утром, даже не позавтракав. Правда, Зенбулатов не преминул набить перемётные сумы едва ли не всех коней снедью, которой задарили нас жители Павлова во главе с тем же хозяином постоялого двора.
Дальше проехали без остановок до самого Сельца, что на окраине Суздаля. Там и заночевали в съезжей избе. Собственно, вокруг неё-то то Сельцо и выросло, больше походя не на село, а на слободу, где жили и работали люди едва ли не всех обслуживающих путников профессий. Шорники, кузнецы-подковники (как оказалось утром оба они были татарами, хотя Зенбулатов в одном заподозрил цыгана), колёсники. Все без кого порой не обойтись в дороге никак. Даже банька с гулящими девками была, на что намекнул Зенбулатову хозяин постоялого двора, предложив подобрать для меня девицу самолучшую. За что едва не схлопотал от татарина по мордам.
