— Знаю я какое ты войско подготовить здесь хочешь, Михайло, — кивнул князь Пожарский. — Да только виданное ли дело из посохи людей вооружать да в строй их ставить?

— Не только солдат с долгими списами надобно завести, — покачал головой я, — но много всего другого. Стрелецких приказов набрать поболе, людей, что из пищалей палить умеют, у нас довольно, и ежели их из «чёрного люда» в стрельцы перевести, многие придут служить даже за малое жалование. А головами над ними ставить, как ещё при Грозном заведено было, детей боярских, что не могут со своих поместий конно прийти. Тех же что ещё беднее над пешими копейщиками ставить будет.

Быть может, это и чести урон, но времена такие, что многие дети боярские согласятся служить и в пешцах, просто потому, что не могут позволить себе даже самого захудалого конька, не говоря уже о броне.

— В сотенную службу, — продолжал я, — набирать только детей боярских таких, что и при Годунове смогли бы её потянуть. На коне добром или мерине, при железном шеломе и любой броне на теле, да при сабле доброй.

— А с теми, кто на коне да без брони и шелома будет? — спросил Пожарский. — У них что же, коней забирать и всех скопом в пешцы записывать?

— В казаки, — отрезал я, — потому как лёгкая конница нам тоже нужна будет и в превеликом количестве. Но конные сотни в ополчении должны быть только выборными, кованой ратью, как при деде Грозного, потому как иные всадники свейским да немецкими солдатам с их долгими списами не враги. У тех же, у кого мерины совсем худые будут, писать самопальщики.

— Это как путивльские, которых ещё Годунов из конных сотен в самопальщики переверстал, — кивнул Репнин. — Слыхивал, они до того Грозному жалобы что ни день писали на скудость, а после Годунов их в конных пищальников переверстал. Да и не одни они такие были.

— Верхами они только до места доезжать станут, — кивнув ему в знак благодарности, закончил мысль я, — а там уже спешатся и как стрельцы из долгих, а не съезжих пищалей палить по врагу станут. Ну а коли враг насядет, так снова в седло и саблями отбиваться. Им доспеха крепкого не надобно, только шеломы стальные, и тех хватит.

— Ну коли верхами съёмно биться, — задумчиво произнёс Пожарский, — а пешими стрелять, так и чести урона не будет.

— А я мыслю так, — твёрдо произнёс я, — покуда в государстве нашем смута великая, то всякому честь служить там, где может, и никакая служба урона чести на нанесёт. А вот отказ от службы…

Я намеренно не закончил фразу — все, собравшиеся за столом, и так меня хорошо понимали. Идти против общего приговора всей земли, ставить свою честь выше общей нужды, это ли не величайший чести урон, какой тень на весь род бросит и в памяти людской на века останется.

— А ещё надобно клич кинуть да воевод моих прежних, с кем на Смоленск да после обратно к Москве ходили скликать в ополчение, — проговорил я, — да и людей посошных, что уже имеют навык с долгими списами воевать, тож.

— Это ты, княже, поздно спохватился, — рассмеялся Репнин. — Валуев уже приехал и людей с собой привёл, немногих, чуть поменьше той горсточки, что с князем Дмитрий прибыла, да все, говорят, бывалые, под Клушиным, Смоленском да в Коломенском с ляхами рубились. Князь Елецкий письмо прислал, что будет скоро. Иван Андреич Хованский, прозванием Бал, тоже шлёт гонцов. Да и меньших людей прибывает что ни день много, и все твердят как один, что под твоей рукой воевать хотят. Один старый годами совсем, а пришёл на пушечный двор и тут же порядки свои утверждать принялся, да ругался, говорят, сильно и коли б не годы его, так биту ему быть крепко, нещадно.

Я был рад вестям. Прежние воеводы, на которых, надеюсь, смогу положиться, прибудут в войско и вместе с ними мне станет куда проще строить его, собирать. В них я уверен как в себе, не подведут, Смоленский поход и Коломенское побоище это показали очень хорошо. Жаль только бывшего командира моего авангарда под Клушиным, князя Ивана Андреича Голицына, не дождусь. Он-то после битвы в Москву вернулся, раны лечить, а теперь в Семибоярщину вляпался по самые ноздри. Ждать его в ополчении смысла нет.

В старике, что принялся ругаться на пушечном дворе, я сразу, по одному рассказу Репнина, признал Славу Паулинова. Несмотря на тяжёлый характер и склонность к самому отвратному сквернословию, тот был человек знающий и ругался всегда исключительно по делу. Надо будет в самом скором времени заглянуть на пушечный двор и дать всем понять, кого следует слушаться.

— Посоху-то собрать и долгими списами вооружить не штука, — высказался всё больше молчавший до того келарь Авраамий, — да только начальных людей им нужно, что знают хитрость боя копейного надобно. А где их брать теперь? С прежними-то учителями воевать придётся

Был он прежде воеводой на севере, в Коле и Холмогорах, имел дело с англичанами, возившими товары через этот город, видел, наверное, и их солдат, сопровождавших грузы до Холмогор, покуда не был выстроен вокруг пристани Архангельский острог. В общем, в воинской науке кое-что да понимал, и к мнению его тут стоило прислушаться, хотя бы потому, что вопрос он задал совершенно верный.

— Отбирать из тех, кто прежде служил в моём войске, когда с ляхами бились, — ответил я. — Делать их малыми начальными людьми. Они ту науку на своей шкуре хорошо узнали да хитрости выучили назубок. Большими же дворян, что безлошадные придут на службу, как уже говорил, придётся им выбирать либо так служить, либо никак.

— И что делать с теми, кто не пожелает пешим служить? — сразу же спросил Репнин. — Гнать их что ли?

— А как бы поступили с таким на смотре? — вместо ответа поинтересовался я.

— Штраф бы положили, — пожал плечами Репнин.

— А в войско б вызвали? — задал я следующий вопрос.

— Нет, само собой, — рассмеялся нижегородский воевода, — кому он, безлошадный, в войске потребен.

— А мы вот даём им возможность послужить и безлошадными, — закончил обсуждение я. — Но коли не внемлют, так они не потребны в ополчении.

— Не всем такие порядки понравятся, — заметил Пожарский.

— Так на то и приговор, — возразил ему Минин, который старался помалкивать на наших военных собраниях, когда дело не касалось вещей хозяйственного толка, которыми он и заведовал, — чтобы даже те, кому не по нутру, всё одно исполняли общую волю.

— А ещё, брат Авраамий, — обратился я к Палицыну, когда над столом, за которым совет шёл, повисла тишина, и нарушить её надо было как можно скорее, — надобно тебе скататься в Данилов монастырь, только тебе такое дело поручить можно.

— По какой же надобности мне туда ехать? — удивился келарь, явно не горевший желанием ехать почти полтыщи вёрст под самые стены московские, где бог весть что творится сейчас. Да и оставлять Нижний Новгород в принципе он совсем не хотел, как будто тут без его пригляда всё развалится.

— Сам посуди, — высказался я как можно дипломатичней, — только ты и можешь нам в одном деле помочь, никому иному поручить его не могу. Надобно съездить в Данилов монастырь и испросить у игумена разрешения забрать к нам войско гишпанских немцев, что служат сейчас монастырю. Не отца Савву же от кафедры отрывать же, верно?

Тут ему нечего было возразить, оставалось только согласиться со мной. Иного посланца к игумену такого уважаемого монастыря, как Данилов, у нас не нашлось бы.

[1] Гнилокровие — народное название сепсиса

[2] Антонов огонь — народное название гангрены, чаще всего вызванной отравлением алкалоидами спорыньи при употреблении в пищу продуктов, приготовленных из муки из зёрен ржи и некоторых других злаков, заражённых рожками (склероциями) сумчатого грибка спорыньи пурпурной

[3] Имеется в виду 7 100 год от сотворения мира, он же 1592 год от Рождества Христова, 04 февраля этого года завершилась осада Пскова Стефаном Баторием

[4] Новгород по традиции именовался старшим братом Пскова, правда, скорее всего, в самом Пскове в то время об этом лучше было не вспоминать