– Ты все пачкаешь! – визжу я на большеглазого ребенка, который пятится от меня к двери, прижав к груди пакет с картошкой. Он налил столько уксуса в картошку, что тот просачивается наружу и пачкает плиточный пол, который мне, дуре набитой, придется оттирать стоя на карачках.

– Ничего страшного, – мягко говорит Джордж ребенку, поднимая удивленные глаза от жаровни, но вмешивается лишь потому, что это сын его постоянных клиентов, и, если бы не так, он бы тоже начал орать.

Через тридцать секунд я, чувствуя себя униженной и на грани слез, ползаю по полу, впитывая уксус мыльной желтой губкой. Все мои мысли заняты Маркусом и тем, в каком положении я оказалась. Неужели мой муж все это время жил со мной под одной крышей в соседней квартире? Это он тот арендатор, что представился Брюсом Уэйном? Неужели мы с ним дышали одним воздухом, а я думала, что он мертв? Это он спал на моей кровати?

Когда я думаю о том, что сделала или не сделала с ним в ту ночь на пляже, я готова отдать что угодно, лишь бы вспомнить, и я не удивлена, что он на меня злится. Но его поведение не выглядит как любовь. И я спрашиваю себя, действительно ли я знала Маркуса? В смысле, по-настоящему. У него множество секретов, один из которых в том, что он не тот, за кого себя выдает. И теперь, когда наши отношения закончились, я понимаю, что он все время брака вел себя токсично. Был ли Маркус/Тони Фор-тин плохим человеком, маскирующимся под героя? Под темного рыцаря? Мне стоит беспокоиться за свою семью? Или он пришел за мной? Какое наказание он мне уготовил? И как много времени пройдет, прежде чем жажда мести выманит его из тени?

Вопросы заполняют весь мой ум настолько, что мне становится физически плохо. Перед глазами мелькают белые звезды, как маленькие взлетающие ракеты, и тошнота заставляет меня согнуться пополам. Даже запах уксуса не помогает, и я едва сдерживаюсь, чтобы не вернуть на свет божий съеденную вчера дома лазанью. Если такое произойдет в его закусочной, Джордж никогда меня не простит.

– Оставь это, Линда, ничего страшного. – Глядя на беспорядок на полу и на еще больший беспорядок, что творится со мной, Джордж качает головой и закатывает глаза.

Избегая встречаться с ним взглядом, я поворачиваюсь к окну. Снаружи темно, мокро и холодно. И только те смельчаки, что отчаянно жаждут рыбы с картошкой, готовы дойти до закусочной. Несколько клиентов сделали специальные заказы, вроде креветок и пикши, и не торопятся уходить. Чтобы переждать дождь, они затягивают трапезу, заставляя замкнутого Джорджа вести с ними беседу. Это моя обязанность, и из-за того, что я не реагирую на клиентов, Джордж негодует еще больше.

Но тут мое внимание привлекает внезапное движение за окном; я распрямляюсь и вглядываюсь в тень. Какой-то человек стоит возле двери моей квартиры. Потом, стряхивая с себя капли, как собака, он переходит улицу и неспешно, несмотря на дождь, идет сюда. Интересно, что он делал у моей двери? Может, это тот человек, нанятый Маркусом, который спал на моей кровати? Точнее, вломился ко мне в квартиру! У него есть ключ? И тут я понимаю, как безумно это звучит. Кажется, у меня паранойя. «Соберись, Линда», – увещеваю я себя. Наверняка это просто прохожий, идущий мимо моей двери, как и всякий другой на улице.

Я смотрю, как он останавливается в нескольких шагах от закусочной, роется в карманах и выуживает сигарету, подносит к ней зажигалку. И тут же вспоминаю про Маркуса. Но опять же, многие курят. Пламя зажигалки загорается и гаснет несколько раз, прежде чем мужчина прикуривает, и, выпуская дым изо рта, он расслабленно расправляет плечи. Он стоит ко мне спиной, я не вижу его лица, но в его силуэте есть нечто знакомое. Дверь отворяется, и внутрь заходят несколько клиентов, заслоняя мне обзор. Нахмурившись, я иду к стойке.

– Поторапливайся, Линда, здесь становится оживленно, – жалуется Джордж, выкладывая свежепожаренную картошку в плетеную корзинку.

Проигнорировав неряшливых, изголодавшихся по углеводам клиентов, которые требуют добавить соус карри чуть не в каждое блюдо, я всматриваюсь в высокую фигуру стоящего за окном мужчины и замираю, когда он проводит рукой по волосам. Я знаю этот жест. Маркус вечно пекся о своем внешнем виде; некоторые даже назвали бы его тщеславным. У мужчины седые волосы, но в тусклом свете трудно различить оттенок. Когда он слегка поворачивает голову, чтобы заглянуть в закусочную, я вижу его острую скулу, и у меня замирает сердце.

Это он. Маркус.

Громко ахнув, я пошатываюсь, сердце останавливается, а в легких совсем не остается воздуха. Все клиенты поворачиваются ко мне, а я пытаюсь совладать с онемевшими ногами. Они удивляются, что со мной такое и почему я застыла, как статуя, и пялюсь на дверь, которая кажется мне до невозможности далекой.

Наконец мужчина переводит взгляд на меня и, клянусь, даже в кромешной тьме я могу различить его голубые глаза.

– Боже! – С мерзким хрустом в костях я падаю на колени. Снова перевожу взгляд на медленно отворяющуюся дверь, и мое тело, будто поломанная ветка, сгибается пополам, когда мужчина наконец появляется на пороге. Маркус вернулся, чтобы меня наказать, как я всегда и боялась. Сначала я вижу золотое кольцо на его безымянном пальце. Потом щетину на лице. И наконец, его целиком, стоящего в дверях, самого живого из всех живых, если это вообще можно назвать жизнью. Его плащ пропитан дождем, а его ярко-карие глаза смотрят на меня, не со злостью, но с состраданием. Он хмурится, и я впервые вижу это выражение лица. Впервые вижу эти морщины, которых не должно быть…

И когда я понимаю, что стоящий передо мной мужчина вовсе не мой не-такой-уж-и-покойный муж, меня рвет прямо на пол, длинной струей из зеленого горошка и мясного фарша, который выглядит куда как непригляднее, чем разлитый ранее уксус. Не знаю, что хуже: злость Джорджа за то, что я так опозорилась – читай, опозорила его самого, – или осознание, что незнакомец даже не слишком-то и похож на моего мужа.

– Гейл, как я могла быть такой дурой? – вою я, опрокидывая в рот стопку какой-то черной жидкости, по вкусу похожей на лакрицу, от чего пальцы на ногах непроизвольно сжимаются. – Я правда думала, что это Маркус!

Я почти не помню, как добралась сюда: мрачный Джордж закинул меня, рыдающую, на пассажирское сиденье, и я всю дорогу всхлипывала. Потом деловитая Гейл, в машину которой я пересела, вела спортивную тачку по неосвещенным проселочным дорогам, пока мы не доехали до ее лодки, нелегально пришвартованной на уродливом отдаленном участке реки Нен в Нассингтоне, в шаговой доступности от гостиницы «Королевская голова», но достаточно далеко от Стамфорда (почти тринадцать километров, и то по прямой), так что я, безлошадная, не могла часто наведываться к подруге.

– Ты всегда была тупой дурой, – кряхтит Гейл, опрокидывая такую же стопку. Она желает мне добра, так что я не принимаю ее слова близко к сердцу.

– Принято, – сухо соглашаюсь я, пораженная тем, как просто нам с ней снова встать на дружеские рельсы. К ее чести, скажу, что она не умеет держать зла. А что до меня? Я все еще в ярости из-за того, что она соврала мне про новую подружку Джима, но, если честно, не до такой степени, чтобы выяснять отношения. От наших ссор мне всегда становится только хуже. К тому же с моей стороны это будет страшной неблагодарностью, учитывая, что она снова меня спасает. Зная, что Гейл не хочет говорить на эту тему, я решаю вернуться к случившемуся в другой раз.

К тому же Гейл – ходячий ураган, и если она и облажалась, значит на то была своя причина. Наверняка она пыталась меня защитить. Но не причинить мне боль. Она всегда соблюдала мои интересы. Когда мы приехали, она завернула меня в теплый плед, одолжила мне свою, на мой взгляд, чересчур вычурную, пижаму, и несколько раз по-медвежьи обняла, да так, что я даже не могла вырваться, да и не хотела, радуясь, как мне повезло с лучшей подругой.

– Ну что, детка, готова все мне рассказать? – Гейл подбрасывает в печь полено и поудобнее устраивается на г-образном деревянном диванчике лицом ко мне. Охваченная чувством обреченности, я смотрю, как она подгибает под себя ноги тридцать шестого размера, так, словно мы две девчонки, собирающиеся уютно посплетничать.