Я разглядываю россыпь точек на листочке бумаги. Запись книг шрифтом Брайля – одна из самых желанных работ, предлагаемых заключенным тюрьмы «Маунтин-Вью». Сомневаюсь, что Никки настолько повезло или она на таком хорошем счету у начальства. Вероятно, у нее есть друзья, которые знают шрифт.

Ребенком я водила пальцами по выпуклым точкам на банкоматах и табличкам на дверях туалетов: мужской или женский. Я видела шрифт Брайля на задней обложке книги Хелен Келлер «История моей жизни». И этим исчерпывалось мое знакомство с азбукой. Я знаю, что шрифт занимает много места, и первая книга о Гарри Поттере, переведенная в шрифт Брайля, издана в пяти томах. Библия, кажется, в сорока.

Оказывается, Никки передала мне только шесть букв.

Перевод по онлайн-шпаргалке занял две минуты, и еще пятнадцать, чтобы перепроверить на четырех разных сайтах. Это странное слово.

Ч Е Л Н О К

Я понятия не имею, что оно может значить. Ломаю голову, пытаясь найти хоть какую-то символическую связь с материалами дела. Не помню ни дороги, ни человека, ни фирмы, ни города – ничего с прозвищем или названием Челнок.

Пробую буквы во всех сочетаниях. С пробелами. Заглавными. Прописными.

ЧЕЛ НОК. ЧЕЛН ОК. Добавляю буквы, которые Никки могла пропустить.

Переставляю их в обратном порядке, если она решила схитрить: КОНЛЕЧ.

Включаю телефон. На экране высвечиваются уведомления.

Как и следовало ожидать, одно из них от @therealbubbaguns уже в «Твиттере»:

Я набираю гневный ответ, хочу швырнуть его Буббе Ганзу в лицо.

Нелегко расти чудачкой, которая разговаривает с призраками и такая же бледная, как они. Нелегко пропускать ложь мимо ушей.

Я всегда молча уклонялась от словесных выпадов, оставлявших следы глубже, чем удары камнями.

В этом нет никаких сомнений. Они всегда побеждают.

Но не в этот раз.

В голове я слышу Шарпа. Слышу сестру. Курсор мигает еще минут пять, пока я медленно стираю буквы, одну за другой. Все равно что загонять пули обратно в ствол.

Он берет трубку после четвертого гудка. Прерывисто дышит.

– Уже занялся сексом? – спрашиваю я строго. – Ты им злоупотребляешь.

– Вивви. Какого черта.

– У меня вопрос.

– Это может подождать? Я бегаю.

– В полночь? В твоем духе. Я хочу знать, что для тебя значит слово «челнок»? Если вообще что-то значит. Это все, больше ничего.

Приглушенное восклицание, как будто он в сердцах отдергивает трубку от уха.

– Повтори еще раз. – Он снова на линии. Звонкий и отчетливый.

– Челнок. Ч-Е-Л…

– Черт, я знаю, как оно пишется. Откуда ты это взяла? – Он выдерживает примерно две секунды молчания. – Сейчас буду. Я недалеко.

И отключается прежде, чем я успеваю сказать «нет».

Не знаю, с чего я взяла, будто под джинсами и ботинками кожа у него жемчужно-белая. Что кирпичный фермерский загар исчезает сразу ниже шеи.

В свете фонаря на крыльце его руки и ноги блестят от пота, словно бронза, а волосы еще мокрее, чем у меня. Я разглядываю его белые кроссовки. Шорты, из-под которых выглядывают сильные мышцы. Выцветшую серую майку, открывающую бицепсы, которые смотрятся так, словно ему привычней иметь дело с лошадьми и коровами, чем с тренажерами в спортзале.

Я никогда не представляла Шарпа без черных ботинок. Или бегающим. Мне казалось, у него очень быстрая реакция и он начинает шевелиться, только если встречает кого-то, у кого реакция еще быстрее. То, что у него под одеждой, превосходит мои ожидания, но это не имеет значения. Потому что между нами происходит то, что ученые вроде меня называют энергией отталкивания.

Он пялится на мамин халат с ромашками, который я накинула поверх пижамы, потому что ни в коем случае не собиралась впускать его в дом. Халат этот принадлежит еще более ранней эпохе. Мама любила ромашки. Называла их «дневными глазками», потому что ромашки просыпаются на рассвете, полные надежд и волшебных лечебных свойств. Я всегда считала, что ромашки, среди прочих вещей, наблюдают за мной, иногда из вазы на столе. А недавно со стебелька на маминой могиле.

Шарп шмыгает мимо, как мокрый пес. Я стою у двери и смотрю на пустую улицу. Пикапа нет.

Почему он бегает так близко от моего дома? Или его подвезли и высадили?

– Разве ты живешь не на другом конце города? – спрашиваю я, следуя за ним. Об этом как-то упомянул Майк.

– Можно мне полотенце? – бросает он через плечо, направляясь прямо на кухню. Окидывает ее быстрым, как у хирурга, взглядом.

Однако я подготовилась. На столе только ноутбук с темным экраном.

Я начинаю перебирать кухонные полотенца для рук в ящике рядом с раковиной.

– Я думала, ты всегда носишь с собой пистолет.

– А с чего ты решила, что сейчас он не со мной?

Я пытаюсь сообразить где, швыряя ему махровое кухонное полотенце, знававшее лучшие дни, застиранное до мягкости, чистое, но, если поднести его к носу, можно учуять легкую вонь старого жира. Он растирает лицо, шею, волосы, не думая жаловаться. Аккуратно раскладывает полотенце на стуле, прежде чем сесть.

Я ставлю перед ним бутылку с холодной водой. Должно быть, пистолет в кобуре за спиной, под футболкой.

– Значит, Челнок, – непринужденно произносит он, возвращая меня к теме разговора.

– Верно. – Я не сажусь. – Челнок. Я не знаю, к чему это относится. Клянусь. Просто показалось, что это важно.

Почти полная правда.

– Челнок – прозвище Кейси Гиббса, в основном так его звали мать и коллеги. Челнок был тем самым лихим ковбоем, с которым Никки крутила шашни, когда исчезла Лиззи. Тем самым, с кем Никки говорила по телефону, когда ее дочь пропала из кухни. Это Никки тебе сказала? И больше ничего?

Я удивлена его внезапной готовностью делиться информацией.

Шарп поднимает руку:

– Можешь не отвечать. Хочешь услышать мою теорию? Кейси Челнок Гиббс замешан в исчезновении Лиззи. Он всегда был более вероятным подозреваемым, чем Маркус Соломон, отец Лиззи. Гиббс унаследовал от деда ранчо в две тысячи акров в доверительном управлении. В поисках тела Лиззи мы прогнали собак по той его части, куда можно было добраться по грунтовке. Чтобы перевезти туда тело, большую часть пути пришлось бы ехать на тракторе. Мы годами прочесывали ранчо с дронов. И что мы имеем? Ноль без палочки.

– Тогда почему ты решил… решил, что Челнок причастен?

– Нутром чую. Потому что больше не на кого думать. Нужно обладать немалой выдержкой, решительностью и бессердечием, чтобы зарыть ребенка в такой глубокой норе, как будто он никогда не рождался на свет. Я наблюдал за Челноком. Оценил его выдержку. Его решительность. Его бессердечие. – Шарп делает глоток воды. – Только подумай, чего стоит вырыть могилу в техасской глине. Большинство бросят дело на полпути, не успев вспотеть. Отец Лиззи из таких. Физический труд не по нему. Копы сразу заметили бы, что руки у адвоката покрыты кровавыми мозолями. Вспомни, что он учудил с собачьей дверцей. Если бы Маркус Соломон не поленился сделать все по уму – на что ушло бы лишних десять минут, – ты не расцарапала бы себе живот.

Я машинально кладу руку на место царапины, словно он способен видеть сквозь халат.

– А судя по тому, как он покрасил стены в комнате Лиззи, можно подумать, он шлепал по ним сырой курицей.

– Ничего себе у тебя воображение, – замечаю я.

– Во время ваших задушевных бесед с Никки почему бы тебе не спросить о ее сексуальной жизни? Как ей спалось с мужчиной, который всегда затягивал лассо на шее теленка чуть сильнее, чем нужно?

– Ты веришь, что… Челнок и Никки действовали сообща? Что один убил Лиззи и помог другой это скрыть?

– Мерзость, не правда ли? Поэтому я здесь, узнать последние новости из твоего хрустального шара.

Я не заглатываю наживку. Я делаю то, что всегда сводило с ума Бридж. Призываю на помощь науку.